— Меня зовут «сестра». — Она расстегнула манжет, поднесла к лбу марлю с раствором. — Лежи прямо. Не дёргайся.

Он лежал прямо. Она работала. Лоб был рассечён у границы волос, неглубоко, без перелома; мякотная рана, шов на четыре стежка наложили ночью, и аккуратно, не для парада. Берсенева поправила тампоны, приложила марлю.

— На полосе оступился? — спросила она тихо, так, как спрашивают при перевязке, чтобы человек думал не о боли, а о словах.

— Так точно. У проволоки. Свои потом донесли.

— Темно было?

Он молчал секунду.

— Темно, ваше благородие. — Голос упал на одно слово. — Я в темноте не очень.

— С какого года?

— С пятнадцати.

— Призывался по третьему разряду?

— Так точно. Дома сказали — годен.

— Дома всегда говорят — годен. — Берсенева закрепила марлю двумя витками бинта вокруг головы; узел увела на затылок, чтобы не давил на лоб. — Печёнки, морковки, жирного тебе не давали в роте?

— Давали в дороге. В роте — каши с салом.

— Вот тебе и каши с салом. — Она поднялась, отступила на полшага. — Лежи до полудня. К полудню зайдёт фельдшер. Ходить не пробуй.

— Слушаюсь, сестра.

В дверях шатра она встретила Анну Игнатьевну. Та стояла, не входя, с тонким серым листом в руке.

— Митрохин Иван, десятый стрелковый, Курская губерния, — сказала Берсенева, проходя мимо. — Куриная слепота с пятнадцати лет. В роте — кашу с салом.

— Запишу, — сказала Анна Игнатьевна. — Список утром уйдёт.

— Не утром. Сегодня. С Соломатиным.

Анна Игнатьевна остановилась на полсекунды, поправила сумку на плече. Этого жеста хватило.

— Сегодня.

Соломатин в Лаоян ходил раз в три дня — по понедельникам, четвергам и воскресеньям. Сегодняшний приход был сверх оборота, в субботу, потому что снабжение перед готовностью у батальонов передвинуло ритм. Поезд снабжения подходил всегда к одиннадцати с минутами; гудок было слышно за полверсты до пакгауза, и старшая сестра милосердия санитарного поезда, Софья Васильевна, выходила к нему на платформу первой, потому что Соломатин — Берсенева это понимала, не спрашивая — на пункт никогда не приходил один.

Сегодня гудок прошёл на полчаса раньше обычного.

Берсенева услышала его, не отрываясь от ампутации Колпакова. Она стояла слева от стола, держала стопу — выше щиколотки, как сказано, — и смотрела в лицо рядового, который уже не смотрел никуда. Доктор Никольский работал быстро. Анна Игнатьевна подавала. Гудок прошёл за саманной стеной, два раза, как всегда, и Берсенева отметила его не сознанием, а тем участком памяти, который у медицинских сестёр заведён для расписания.

— Готово, — сказал доктор Никольский. — Перевязка ваша.

Через четверть часа стопу Колпакова унесли в обозную сторону, во вторую яму. Колпаков пришёл в себя на десять секунд, успел сказать: «Мать», — и снова ушёл. Анна Игнатьевна стояла у его головы и ждала, пока пульс не поднимется до сорока пяти. Поднялся.

К двенадцати на крыльце пункта стоял подъесаул Соломатин.

Берсенева увидела его впервые так близко — в санитарном поезде Софьи Васильевны она его всегда видела со спины, через окно, или в фуражке без значка. Сейчас он был в синем казачьем чекмене с жёлтым кантом по борту и в фуражке с белым верхом, чуть тронутой угольной сажей в околыше; невысокий, плотный, с серым лицом дорожного человека и со светлыми, уставшими глазами, в которых не было ни любопытства, ни просьбы. Возраст определить было трудно: между тридцатью пятью и сорока пятью; бороду брил коротко.

— Наталья Дмитриевна, — сказал он, козыряя. — От Софьи Васильевны — три ящика бинта, два ящика йоду, один ящик корпии в малых пачках, два мешка ваты. Распиской — у меня.

— Спасибо, Александр Парфёнович.

— И ещё. — Он поглядел в сторону станции, потом на неё. — С нами ехал капитан Волков. От Янтая. Сходит у развилки, к двум часам — будет здесь.

Берсенева смотрела ему в лицо. Он смотрел в её. Это было не «новость для сестры милосердия». Это была форма уважения от человека, который на интендантской службе третий год: предупредить заранее.

— Понятно, — сказала она. — Спасибо, что предупредили.

— Я думал — из вежливости.

— Вежливости в этом достаточно. Что у Софьи Васильевны?

— Отдыхает. Утром принимала с Дашичао. Тяжело принимала.

— Передайте, что список я сегодня к ней пришлю отдельно.

— Передам.

Соломатин козырнул ещё раз и пошёл с двумя ездовыми принимать бинт. Берсенева вернулась в первую комнату и села к столу. Карандаш под её пальцем чуть сдвинулся с линии. Она вернула его на место.

Анна Игнатьевна стояла у окна. Она не оглядывалась.

— Слышала, — сказала она.

— Я знаю, что слышала.

— Я чая ставить не буду.

— Не надо.

Анна Игнатьевна повернулась. Лицо у неё было такое, какое бывает у медиков, когда они знают, что человеку напротив сейчас не до медицинских формул, но и не до сочувствия.

— Утром придёт ещё один, — сказала она. — Девятнадцатый стрелковый, ранение в бедро, на санях. Везут через нас. К часу.

— Хорошо.

— И с куриной слепотой я схожу к старшему фельдшеру. Если он скажет про пайки — спишусь с Харбином сегодня сама.

— Спасибо.

Анна Игнатьевна вышла. Берсенева взяла лист — не тот, утренний, для Харбина, а другой, плотный, серый, на котором сегодня писать ничего не успели, — и положила перед собой. Отметила сверху дату: «16 апр. 1905».

Потом она сидела минуту, не двигаясь. На тыльной стороне правой ладони у виска осталась тонкая прядь — выбилась во время ампутации; она убрала её привычным жестом, не глядя в зеркало, потому что зеркала в этой комнате не было.

«Не загадывай дальше Лаояна», — подумала она; но это было слабее того, что она когда-то сказала ему вслух, и она мысленно поправила себя.

«Не загадывай дальше Петербурга».

Эта мерка была её собственная, и работала она не для него, а для неё.

Она положила карандаш ровно поперёк листа.

К двум часам пополудни ветер сменился, и облако поползло с северо-запада, со стороны Янтая. Запах со двора стал острее: к карболке прибавился запах сырой земли, выбитой колёсами. Берсенева услышала шаг у крыльца раньше, чем стук в косяк двери.

Шаг был ровный, без усилия, и чуть медленнее, чем шаг человека, который только что сошёл с лошади.

— Можно?

— Пожалуйста, Дмитрий Алексеевич.

Он вошёл и снял фуражку. Шинель была застёгнута на все пуговицы, шашка при нём, на левой; правая — в перчатке, левая — без. Лицо было серое от пяти янтайских дней, какие она видела раз в ноябре в Артуре и узнала бы теперь и в темноте. Под глазом — узкая, не вчерашняя тень.

— Здравствуйте, Наталья Дмитриевна.

— Здравствуйте.

Они стояли друг напротив друга, и ничего лишнего ни один не сделал. Она не подошла; он не подошёл. Это было не от холода. Это было от того, что при двух свидетелях — Анна Игнатьевна вошла за ним, с описью в руках, и встала в дверях, — личных движений в перевязочном пункте 3-й армии быть не должно.

— Я по делу, — сказал он, и это было первой настоящей фразой, и обоим было от неё легче.

— Слушаю.

— Батальон выходит в исходное в воскресенье, к четырём пополудни. Под Кудяйцзы. По эвакуации — у меня нужно согласовать линию.

— Ваш фельдшер?

— Курапов. Но Курапов остаётся при батальоне; он понесёт первый эшелон у себя. Через семь вёрст у меня — переправа, через двенадцать — пакгауз, дальше — ваша линия. Я хочу узнать, через какой пункт принимаете вы.

— Через тот, что вы видите. Но если у вас будет двадцать носилок одновременно — не примем здесь. Нужна вторая ось. — Берсенева взяла со стола лист, положила перед ним. — Здесь по числам — что мы можем за сутки. Полно у нас на двенадцати, тяжело — на восьми. Дальше — санитарный поезд Софьи Васильевны, на станцию.

Волков читал. Он читал быстро, как умел читать в Артуре, и так же, как там, не помечая ничего вслух. Анна Игнатьевна стояла у двери; её лицо было привычно врачебное, и она в самом деле смотрела на него «не как женщина», как Берсенева отметила про себя ещё в марте, когда они впервые вместе ехали санитарным эшелоном из Харбина.