Волков сложил лист в тонкую папку под журналом — на сегодняшний день, до утра.

Огнев у входа держал шинель. Волков отметил это движением головы.

— Тихон Савельич. Сегодня вечером — по обычному. Поздно не сидеть.

— Слушаюсь, ваше благородие.

После того как Огнев ушёл, в палатке стало по-настоящему тихо. Лагерь снаружи ещё гудел — шаги, голоса, лошади у коновязи, удары молотка от учебной полосы, — но эту наружную тишину Волков давно уже воспринимал как одну единую плотную поверхность, по которой ничто не проникало внутрь без его разрешения.

Он достал из тонкой папки лист с шестью строками.

Лист был в его руках уже не раз и не два. Бумага слегка обмякла по сгибу; правый нижний угол загнут — Волков прикасался к нему пальцем, не оставляя следа. Шесть строк смотрели с листа собственным простым взглядом:

тройки.артиллерия с закрытых.связь.сапёрная полоса. — проволока, заходы, ночью.бумага.удобное место. — японцы видят его так же, как и мы.

всё, что ниже — через бумагу. без бумаги — ничего.

Он не стал ничего дописывать. Шестая строка была не про сегодня. Она была про то, что начнётся восемнадцатого. Сегодня была работа, а работа на лист «не для штаба и не для приказа» не выносится — на этот лист выносится то, что в работу не помещается.

Он сложил лист, положил его обратно в тонкую папку, папку — под журнал.

Потом он погасил лампу.

Утро 10 апреля началось, как и предыдущее, до света.

Девятого Аскинадзе пришёл вовремя; десятого — на минуту раньше. На столе уже лежал журнал; на крюке висела шинель Волкова; кипяток в жестяной кружке стоял у ноги.

— По строю — без замечаний.

— Слушаю.

— Часовой ночью отметил один разъезд по западной дороге, около двух часов пополуночи. Не наш. Шёл на восток, к Дашичао. Часовой записал. Пятый за сутки, ваше благородие.

Пятый.

Двое утром, два днём, один ночью. По уставу боевого охранения — разъезд раз в шесть часов; пять за сутки — это не охранение. Это или дополнительная разведка, или проверка готовности, или ускоренный переход тех, кто проверяет, на новый порядок донесения. Все три варианта Волкову не нравились по очереди.

— Аскинадзе.

— Я, ваше благородие.

— Сегодня вечером построение. Восемнадцать часов. Полный состав. С оружием, с патронами, с сапёрным взводом в строю отдельно. Артиллерийское придание — расчёты при орудиях, орудия закрыты.

— Восемнадцать часов. Слушаюсь.

— Калачёва — ко мне в восемь.

— Слушаюсь.

— И ещё. Сегодня — если пакет от подполковника придёт — пакет принимать через вас, не через Огнева. С распиской.

— Через меня. Слушаюсь.

В половине восьмого утра в палатку Волкова постучал — постучал, что было редкостью, потому что в палатке стучать было не во что, — фельдфебель.

Не Калачёв. Другой — широкоплечий, тяжёлый, с лицом, на котором война уже оставила одну тонкую вертикальную складку у правой брови. На правой стороне груди у него была колодка с двумя крестами, и одну из них Волков узнал бы, наверное, и в тёмной комнате.

— Ваше благородие. Старший унтер-офицер Кравченко Степан Игнатьевич. По прибытии в распоряжение батальона — с восьмого числа.

— С восьмого.

— Так точно. С восьмого. Вечером доложился поручику Аскинадзе. Поручик восьмого вечером был ещё в рабочем порядке, я не стал докладываться выше до утра.

— Правильно.

Волков посмотрел на него.

Кравченко он помнил. Кравченко был фельдфебель пятой роты на форту № 3, и Кравченко был один из тех, кто сидел в общем вагоне эшелона на выходе из Артура — в феврале, по той ещё, артурской, ниточке. Кравченко пережил декабрь на форту № 3, пережил выход, пережил Харбин и пришёл сюда — на Янтай, в чужую часть, на новое место.

В Артуре он называл Волкова «Дмитрий Алексеевич» при близких, «ваше благородие» при чужих. Здесь — при чужих, потому что батальон Волкову был чужой.

— Степан Игнатьевич.

— Я, ваше благородие.

— Какова роль?

— Назначен из приёмного по штабу второй стрелковой дивизии в распоряжение батальона. Без определения — куда. Бумага у меня вот.

Он подал листок — короткий, штабной, без украшений, со штампом приёмного. Волков прочитал.

— Пойдёте к Калачёву. По строю — пока без определения. С завтрашнего дня — старший унтер-офицер четвёртой роты. У меня в четвёртой — фельдфебель Кочнев, человек тяжёлый, но честный. С ним — сработаетесь.

— Сработаемся, ваше благородие.

Кравченко на секунду отметил движением головы — не кивком, отметил — и добавил, тихо, чтобы за палаткой не было слышно:

— Дмитрий Алексеевич. Я знал, что вы здесь. Я не у первого попавшегося адъютанта по штабу спрашивал. Я ехал сюда.

— Ехал сюда — и доехал. Это и есть служба.

— Так точно.

— До построения.

— До построения.

Кравченко вышел. Волков закрыл за ним полотняный полог и постоял у входа секунду.

Артур шёл за ним, как тень, по этим Янтайским дорогам. Кравченко был артурский. Свиридов был артурский. Огнев был артурский. Аскинадзе — нет, но Аскинадзе был свой по работе. Ржевский — отдельным счётом, но и он был связан с этими шинелями памятью на год. Это не была случайность. Это была вода, текущая в одну сторону: артурские собирались туда, где был кто-то из своих.

И — это была одна из причин, по которым Волков знал заранее: восемнадцатого ляжет половина их.

В одиннадцать утра Волков вышел на учебную полосу и провёл около часа со Свиридовым и его сапёрами, проверяя четвёртый заход. Заход шёл хорошо — как и надо. В половине первого Свиридов выпрямился у последнего кола и сказал, не поднимая глаз:

— К субботе будет, ваше благородие. Если не подведёт провод. А вечером — провод и не нужен. Я работаю с тем, что есть.

— Хорошо.

К двум часам пополудни Волков был на батарее у Ржевского. Артиллерийское придание было в порядке: четыре трёхдюймовки, две горные, четыре дворика — вчера достроенные, погреба пока в работе, завтра должны быть готовы наполовину. Связь — двести аршин провода, тот же, что и неделю назад. Триста пятьдесят — обещаны к пятнадцатому, по форме семь.

— Если придёт раньше четырнадцатого — я узнаю первым, как обещал, — сказал Ржевский.

— Знаю.

— А если не придёт.

— Если не придёт — будем работать с двумя сотнями. Связи будет меньше, чем хотелось. Но то, что у нас есть, мы используем хорошо.

Ржевский посмотрел на него — не проверяя, а отмечая.

— Дмитрий Алексеевич.

— Да.

— У меня сегодня странное чувство по штабу. По этим разъездам. Если я скажу, что таких разъездов у нас по западной дороге не было ни разу за две недели — а сегодня уже пять — это будет отдельная мерка?

— Это будет та же мерка, Фёдор Семёнович. Только сказанная другим человеком.

Ржевский усмехнулся коротко, без насмешки — артиллерийской усмешкой, которой он уже один раз в апреле улыбался, под навесом наблюдательного пункта, когда речь шла о том, чтобы прикрыть нововведения бумагой.

— Тогда вечером я в строю.

— В строю.

В пять часов вечера лагерь начал собираться к построению.

Волков прошёл с Аскинадзе по третьему ряду палаток, проверил линию роты Ткачёва, заглянул на перевязочный пункт — Курапов уже выставил санитарную повозку у выхода, как полагалось при общем построении, — обошёл правое крыло артпозиции и вернулся к плацу. Аскинадзе шёл слева, на полшага позади, и докладывал короткими прямыми штрихами, как доложил бы Калачёв.

К без четверти шесть лагерь стоял.

Шесть рот в строю. Пулемётная команда — отдельно, у правого фланга, восемь «Максимов» закрыты чехлами, расчёты в строю по своим орудиям. Артиллерийское придание — на батарее, расчёты у орудий, орудия закрыты, как было приказано. Сапёрный взвод Свиридова — отдельным малым строем у левого фланга, шинели застёгнуты не по параду, а по работе. Перевязочный пункт — две санитарные повозки на правом крыле, фельдшер Курапов рядом.

Шестьсот двенадцать человек. Восемнадцать офицеров. Один батальон.