— Знаю, ваше высокопревосходительство.

— Хорошо. — Куропаткин чуть-чуть, на полпальца, провёл по карте. — Теперь о деле. Если проверка подполковника подтвердит хотя бы наполовину то, что вы говорите, операция будет другая. У вас в этой другой операции будет роль. Вы у меня сегодня в первый раз; во второй раз я вас увижу в этой зале не раньше, чем подполковник доложит. До того дня — подчиняйтесь подполковнику, как подчинялись.

— Слушаюсь.

— Если проверка подтвердит меньше чем наполовину — операция пойдёт в первоначальном замысле. Ваш батальон будет включён в неё там, где подполковник укажет. Никаких особых задач у вашего батальона у меня в голове сегодня нет. Я вам это говорю, чтобы вы не обольщались.

— Не обольщаюсь, ваше высокопревосходительство.

Куропаткин впервые поднял глаза от карты. Глаза у него были, как и снизу казалось, без определённой ноты, но теперь Волков увидел, что в них есть одна вещь, которую снизу не было видно: они смотрят, как смотрят люди, которые много раз отдавали приказы, после которых не спали.

— Капитан. — Куропаткин сказал это тихо. — Уменьшайте цену, капитан. Победу я вам сегодня не обещаю. Вы понимаете, что я говорю?

Это была та же мысль, что у Кондратенко. Только сказанная другим человеком. Волков не подал виду, что узнал.

— Понимаю, ваше высокопревосходительство.

— Идите, капитан.

— Слушаюсь.

Волков коротко поклонился — тот же поклон, что и у двери Якубовича утром, — повернулся и пошёл. У двери он на полсекунды задержался — не оборачиваясь, — потому что услышал, как Куропаткин негромко, сам себе, не для него, сказал в карту:

— Удобное место.

И провёл по линии.

Волков вышел.

V

В коридоре было пусто. Заславский стоял у дальней двери, не у этой; видно, было ему велено отойти. Якубовича в коридоре не было. Каульбарса, Линевича, Ренненкампфа — никого.

Волков дошёл до Заславского. Заславский сделал полшага в сторону.

— Ваше благородие. Планшет в приёмной.

— Спасибо, поручик.

В приёмной Якубовича не было тоже. Стакан из-под чая Заславский унёс. Лист с расписанием лежал на столике, аккуратно сложенный. Волков взял планшет, надел шинель, поправил шашку. Часы показывали без двадцати четыре.

— Ваше благородие, — сказал Заславский. — Подполковник просил передать: завтра ваш батальон работает по обычному распорядку. Дополнительных распоряжений не будет. Когда понадобится — пакет.

— Хорошо.

— Двуколка ждёт.

— Спасибо.

Волков пошёл к двери. У самой двери он обернулся.

— Поручик.

— Слушаю, ваше благородие.

— Подполковник у себя?

— У командующего.

— Понятно.

Волков вышел во двор.

День к четырём часам вытянулся. Солнце висело мягко, не яркое, без облаков над крышами. Двуколка стояла у крыльца; казак на козлах смотрел вперёд, не обернувшись. На галерее, у дальнего конца, у той самой колонны, опять стоял Стогов. На этот раз он не курил. Он смотрел на двуколку. Когда Волков сел и казак поднял вожжи, Стогов на секунду чуть приподнял подбородок — не для приветствия, а для отметки — и тут же отвернулся. Это было профессиональное движение человека, который привык запоминать лица не для дружбы.

— На вокзал, — сказал Волков.

— Слушаюсь.

Двуколка пошла. У ворот штаба казак пропустил две санитарных, два обоза с фуражом и одного верхового без отдания чести. Под воротами, на старом каменном пороге, Волков на секунду закрыл глаза. Под левой ключицей всё лежало плотно; тепло не менялось. Третьей ноты не было.

Поезд на Янтай уходил в семнадцать ноль пять.

На вокзале он купил газету «Манчжурский Вестник» — двухдневной давности, других не было — и пошёл вдоль платформы к третьему пути. Газета была хорошим прикрытием для лица. Лицо его сегодня устало больше, чем он сам бы хотел признать; в стекле буфета у входа на платформу он увидел себя в тот короткий миг, когда не следил, и увидел человека, у которого глаза западали глубже, чем утром. Он отметил это и не стал удерживать.

На второй полосе газеты, в нижнем углу, было короткое сообщение: «Эскадра вице-адмирала З. П. Рожественского, по последним сведениям, пройдя Сингапур, продолжает следование к водам Дальнего Востока. Срок прибытия не сообщается». Волков прочёл это сообщение трижды и сложил газету. До Цусимы — три с небольшим недели. Меньше месяца.

Он сел в третий вагон, у окна. Купе было ещё пустым. Поезд тронулся ровно в пять минут шестого. Колесо стучало о стыки, и от стука у Волкова под левой ключицей понемногу — не сразу, не быстро, — стал прибывать жар. Не в иконке. В нём самом. Жар от того, что в зале сегодня было сказано вслух то, что должно было быть сказано вслух, и услышано тем, кто должен был услышать. Жар оттого, что услышано было — и всё равно, всё равно, по тому, как Куропаткин стоял у карты и говорил «удобное место» сам себе, — Волков знал заранее, что проверка подполковника принесёт «частично подтверждается», что план изменится «с учётом выявленных обстоятельств», что демонстрация справа будет, удар в центре будет тоже, но не один. И что в этом «не один» — в этой полумере, в этом двойном замахе разом по обоим направлениям — и ляжет половина людей его батальона. И его собственная половина тоже.

Он закрыл глаза.

«Уменьшайте цену», — сказал Куропаткин.

«Не ломать командующего, а снижать цену его ошибок», — сказал Кондратенко десять дней назад в купе.

Это была одна и та же мысль. Сказанная двумя людьми, которые друг друга в эти дни не видели, и сказанная не сговорясь, потому что эта мысль висит в воздухе любого штаба перед любой большой операцией; и горе тому штабу, в котором её никто вслух не произносит.

Волков открыл глаза.

В стекле бежали назад телеграфные столбы, рыжая от талого снега земля, дальние дымы у разъезда. На востоке, за лесом, начинало наливаться вечером. В купе, через дверь, прошёл проводник, отдал честь, увидев Георгии, и не задержался. Часы Волков не доставал.

Он, не открывая планшета, перечислил у себя в голове то, что нужно было сделать к завтрашнему утру в Янтае.

Первое. Вызвать Аскинадзе и Калачёва. Сказать Аскинадзе короткую фразу: «Учебный режим до десятого без изменений; десятого вечером — общее построение, я буду». Сказать Калачёву: «По строю — не собирать». Не объяснять причин. Слова Куропаткина они узнают, когда им нужно будет их узнать.

Второе. Вызвать Ржевского. Сказать ему: «Бумага по проводу — сегодня же на стол подполковника. Я обещаю, что в этот раз бумага дойдёт. Если до пятнадцатого провод не придёт, пойдём через интендантскую руку. Об этом — между нами».

Третье. Курапов. Списки сапог второй поставки — добавить в санитарную линию, отдельно от обувной. Ускорить замену.

Четвёртое. Свиридов. Четыре прохода — должны быть к субботе, как и обещано. Если не успевает — в среду на разводе доложить. Не в субботу к вечеру, как в первой попытке.

Пятое — внутреннее, не для строя. На личный лист в тонкой папке без надписи добавить шестую строку. Шестая строка должна быть короче пятой.

Какая — он пока не знал.

Он откинулся на спинку и прикрыл глаза до конца.

За окном темнело.

В Янтае он сошёл в начале десятого. На перроне стоял Огнев в шинели, с расправленными усами, и видно было, что он стоит здесь не с пяти и не с семи, а с того времени, как ему сказали, в каком поезде капитан вернётся.

— Ваше благородие.

— Тихон Савельич.

— В палатку? — Огнев смотрел в стену вокзала, не в Волкова, и это значило, что Огнев уже всё для себя понял по лицу капитана и не намерен выспрашивать.

— В палатку, — сказал Волков. — Утром — Аскинадзе, Калачёва, Ржевского, Курапова, Свиридова. По одному. Аскинадзе первым, к шести. Скажешь.

— Будет.

— И ещё, Тихон Савельич.

— Слушаю.

— До десятого — учебный режим без изменений. Если меня кто спросит, что было в Мукдене, — отвечай: «Капитан был. Совещание было. Капитан вернулся».