— Его превосходительство просил подождать. У него сейчас Управление инженерной части.

— Слушаюсь.

Волков сел на скамейку.

В сенях штаба было прохладнее, чем на улице, пахло сапогами, свежей бумагой, остывшим чаем и тем особенным казённым воском, которым здесь натирали полы по субботам. С левой стороны длинного коридора, под низкой дверью, время от времени слышались голоса: один — ровный, тихий, без нажима, второй — отрывистый, по-инженерски короткий. Слов разобрать было нельзя; и, по совести, нельзя было даже стараться.

На стене напротив скамейки висел график занятий чинов штаба на неделю, под ним — выцветшая литография «Севастополь, четвёртый бастион, 1855». Поручик с усиками сел за свой стол и принялся переписывать что-то с одной бумаги на другую — медленно, не спеша. Он не смотрел на Волкова. Волков не смотрел на него. По уставу всё было правильно.

Без семи десять открылась левая дверь, оттуда вышли двое: один — в инженерном кителе, лет пятидесяти, с тяжёлым лицом, нёс под мышкой свёрнутый в трубку чертёж; второй — поменьше, в саже на манжетах, говорил что-то на ходу. Они прошли мимо Волкова и вышли на улицу.

В коридоре стало тихо.

Дверь левого кабинета осталась приоткрытой.

— Штабс-капитан Волков, — произнёс поручик с усиками, не вставая. — Прошу.

— Слушаюсь.

Волков встал, поправил пояс, проверил пуговицы — лёгким, почти автоматическим движением, выученным когда-то совсем для других зданий и совсем других кабинетов, — и пошёл по коридору к приоткрытой двери.

Кабинет был меньше, чем он ожидал.

Не больше четырёх шагов на пять, окно во двор, на подоконнике — два горшка с какой-то засохшей зеленью; шкаф с папками; длинный стол поперёк комнаты, заваленный бумагами; второй стол — небольшой, у стены — с раскрытым на середине томом в тёмно-зелёном переплёте; на стене над письменным столом — карта Квантуна, чуть выцветшая от солнца, с приколотыми булавками; над картой — небольшая чёрная рамка с фотографией двух мальчиков лет десяти и восьми в одинаковых матросских воротниках. За столом сидел человек, который сначала показался Волкову старше, чем тот ожидал, а потом оказался моложе, когда встал.

Невысокий.

Худощавый.

В сером кителе, потёртом на локтях; китель сидел не плотно, как сидит на человеке, который похудел внутри своего мундира за последний год и не успел его переменить.

Борода клинышком, аккуратная, чуть подёрнутая сединой по нижней кромке.

Пенсне на тонкой цепочке, цепочка перекинута за ухо.

Лицо — мягкое, профессорское, как и было сказано во всех воспоминаниях; усталое, как там не было сказано, оттого что писали потом, спустя годы, и помнили его уже мёртвым, а живой человек в живом утре сентября третьего года выглядел иначе: у него были тонкие пальцы, испачканные чернилами в трёх местах — у указательного, у среднего и сбоку у большого, — и Волков почему-то на эти пальцы глянул дольше, чем следовало, ведь это были пальцы, которые сегодня ночью что-то писали, отложили, утром снова писали и опять отложили, и эти чернильные следы делали из «генерал-майора Кондратенко» — Романа Исидоровича Кондратенко, человека, у которого на стене висели два сына в матросских воротниках, а на подоконнике — два горшка засохшей зелени, оттого что поливать её было некому, кроме него, а ему было не до того.

— Штабс-капитан Волков 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка по вашему приказанию прибыл, — произнёс Волков ровным голосом, остановившись в двух шагах от стола.

— Здравствуйте, — отозвался Кондратенко. — Садитесь.

Голос был тот, что Волков ожидал по чужим воспоминаниям, и, как всегда, ожидания не соответствовали: голос был тише, спокойнее и суше, чем ему рисовалось; в нём не было ни «иконного» благородства, ни «инженерной» резкости, ни «военной» командной упругости — это был голос человека, который много лет пишет служебные бумаги и, сам того не замечая, разговаривает уже наполовину их слогом.

Волков сел.

Стул был жёсткий, с прямой спинкой, нарочно неудобный для долгих разговоров; стол — узкий, на нём не было лишнего ни на палец: чернильница, перо, песочница, тонкая стопка бумаг слева, один лист справа отдельно, и в середине — небольшая медная табакерка, явно служившая чем-то вроде пресс-папье, потому что на крышке стоял маленький стакан с очень бледным чаем.

На втором, маленьком столе у стены — раскрытый том.

Тёмно-зелёный переплёт, тиснение по корешку. Волков не повернул головы; он даже не взглянул в ту сторону прямо. Он просто видел его краем глаза и знал, что это.

Тотлебен. «Описание обороны Севастополя».

«Там, ваше превосходительство, всё уже сказано, — подумал он про себя коротко и беззвучно. — И у вас под рукой. Мне остаётся только напомнить.»

Кондратенко посмотрел на Волкова поверх пенсне, потом снял пенсне совсем и протёр стёкла большим клетчатым платком, который он вынул из левого манжета с привычной лёгкостью человека, делающего это раз пятнадцать на дню. На указательном пальце осталась чернильная дорожка от свежего пера.

— Вашу бумагу, — проговорил Кондратенко, — мне передали вчера. Из штаба полковника Некрасова.

— Так точно, ваше превосходительство.

Он надел пенсне обратно, глянул уже сквозь стёкла.

— Полковник Некрасов приложил к месячному донесению по обучению рапорт капитана Гусева. Я его прочитал. Объясните мне, штабс-капитан, в чём суть вашего разногласия с командиром батальона.

Без обращения «Митя».

Без «батенька».

«Штабс-капитан». Это было правильно: так и должно было быть. Чужие имена, домашние тона — это привилегия Некрасова, проводившего в его полку тридцать первый год; здесь Волков — фамилия по списку.

— Разногласия, ваше превосходительство, по существу нет, — сказал Волков. — Капитан Гусев исполняет программу строевой подготовки на сентябрь, утверждённую командиром полка. Я в её исполнении участвую: рота на разводе, рота на церемониальном марше, рота на стрельбе с колена и стоя в назначенные дни. Расхождение касается одного из пунктов общего курса подготовки нижних чинов — пункта о полевой службе и устройстве стрелковых ячеек.

— Капитан Гусев пишет, что вы выкопали роту вместо стрельбы с колена.

— Это написано неточно, ваше превосходительство. Стрельба с колена была в субботу. Окапывание — в понедельник. Это не замена одного другим; это последовательность.

Кондратенко чуть наклонил голову.

— Капитан Гусев — формалист, — обронил он, и в голосе не было ни осуждения, ни одобрения, а была только сухая констатация. — Он считает, что инициатива младшего нарушает равномерность службы.

— Капитан Гусев действует по уставу.

— Это я заметил.

Кондратенко замолчал, подвинул к себе один лист — Волков узнал в нём по характерной полстраничной аккуратности рапорт Гусева, — пробежал его глазами и отодвинул.

— На каком основании, штабс-капитан, — спросил он спокойно, — вы расширили занятия по полевой службе сверх того, что предусмотрено программой батальона.

Вот.

«Считай, штабс-капитан.»

— На основании опыта последних войн, ваше превосходительство.

— Любопытная формула.

Он не улыбнулся; пенсне не снял; только в верхней половине лица появилось то, что у людей этой породы заменяет улыбку — короткое смягчение угла глаз.

— Каких именно войн, штабс-капитан?

— Англо-бурской прежде всего, ваше превосходительство.

— Так.

Кондратенко взял перо, обмакнул, поставил мелкую отметку на углу одного из листов; перо скрипнуло.

— Вы её, конечно, изучали по «Военному сборнику» и обзорам Главного штаба.

— Так точно. И по «Разведчику». Девяносто девятый — второй год, по мере поступления.

— И что же вы там вычитали, штабс-капитан, чего не знают другие ротные командиры в моей дивизии?

Это был не вопрос. Это была проверка.

— Не то, чего не знают другие, ваше превосходительство, — ответил Волков медленно. — То же самое. Только, видимо, я прочитал внимательнее.