От ДЗОТа в три стороны тянулись ломанные короткие траншеи. Одна, самая длинная, вела в глубь позиции, две другие метров по двенадцать-пятнадцать усиливали огневую точку. Сейчас в них торчала пара немецких солдат в сырых и грязных шинелях. Один устроился на позиции, предназначенной для пулемёта. Облокотился спиной об стенку окопа, съёжился, руки спрятал в рукава шинели, а винтовку прислонил слева от себя. Второй стоял в самом конце траншеи. Винтовка висела у него на плече. Перед ним в земляной нише, вырубленной в стенке окопа, лежала ракетница и коробка с зарядами для неё. А рядом горка уже отстрелянных осветительных патронов. Пока я шёл по кривой тропинке к ДЗОТу, немец выпустил три ракеты. Каждая была снабжена парашютиком. Благодаря этому она ярко освещала внушительный участок — не менее ста метров радиусом — около двух минут.
Я подошёл к нему почти в упор. Фриц вздрогнул и застыл в неудобной позе, попав под воздействие моего заговора отвода внимания. Навёл толстый набалдашник глушителя ему в лицо, чуть ли не коснувшись переносицы, и спустил курок.
Хлоп!
Сам выстрел прозвучал тише, чем удар пули о внутреннюю стенку каски. После чего я придержал начавшее заваливаться тело. Уложив труп на пол траншеи, я двинулся ко второму фрицу. Тот так и не среагировал на громкий металлический звук.
«Да он спит, собака!», — искренне удивился я, когда дошёл до съёжившегося часового. Фриц разве что не храпел.
Хлоп!
Нагановская пуля, вошедшая немцу в лоб над глазом, навсегда отправила того в страну снов. Часовой так хорошо устроился, что после смерти лишь слабо дёрнулся и остался на ногах в прежней позиции. Оказалось, что позади него к стенке пулемётной ячейки был прислонен узкий и высокий оружейный ящик. Именно на нем убитый полусидел, опираясь копчиком в ящик, а левым плечом в стену окопа.
Наконец, я оказался у двери ДЗОТа. Она была сколочена из досок в два слоя. Горизонтального и вертикального. Вместо петель немцы использовали два куска толстой резины. Ещё над дверью торчала ржавая жестяная труба, из которой курился дымок.
Я толкнул преграду. Та не поддалась. Потянул на себя. И опять ничего. Засевшие внутри фрицы заперлись изнутри. То ли дверь только так можно было держать в закрытом виде из-за резиновых петель, то ли опасались таких как я. Или тоже дрыхли, полагаясь на часовых в окопах, которые должны первыми поднять тревогу в случае чего. А дверь заперли от разводящего и проверяющего.
Сначала я решил нагло постучаться и потребовать открыть мне дверь. Был уверен, что немцы внутри просто на рефлексах выполнят мой приказ. Особенно, если спят. Но потом решил проверить свои увеличившиеся силы. Положил ладонь на дверь, я шёпотом зачитал отпирающий заговор. На обычных замках он действовал прекрасно. А вот с засовами и всяческими крючками ещё не проверял.
Всё у меня получилось. То ли свою роль сыграли увеличившиеся силы, то ли заговор действовал и на самые примитивные запоры. Что-то с той стороны глухо лязгнуло металлом, и дверь слегка подалась в мою сторону под собственным весом. Изнутри потянуло тёплым воздухом, густо пропитавшегося дымом из печки, запахом ружейной смазки, сырого сукна, ваксы, табачным дымом и въедливым ароматом немецкого порошка от вшей.
— Вас? — в темноте раздался встревоженный.
— И вас тоже, — шёпотом на русском ответил я фрицу. Обострённое магией зрение мгновенно выцепило фигуру врага. Тот устроился на табуретке сбоку от узкой бойницы, в которой торчал ствол МГ на станке. Меня он тоже мог бы увидеть на фоне дверного прохода, который при открытой двери был чуть-чуть светлее, чем внутренности ДЗОТа, если бы не невидимость.
Хлоп! Хлоп!
Первая пуля вошла в грудь немцу в районе сердца. Вторая досталась его напарнику, который притулился в углу подальше от бойниц, из которых существенно тянуло прохладой и сыростью. От последней в этих местах ничто не помогало избавиться. Также недалеко от второго фрица стояла крошечная печь, сделанная из огромной снарядной гильзы. Даже двух толстенных, но коротких гильз, поставленных друг на друга. Диаметр каждой был не меньше двадцати сантиметров, а в высоту двадцать пять-тридцать. В самом верху был «вырезан 'рот», полагаю закладочное отверстие. А вот отверстие под тонкую вытяжную трубу мастер-печник пробил на противоположной стороне в середине печки или немногим ниже центра. Выглядело непривычно, но всё работало как часики. Почти весь дым уходил в трубу. В помещение практически ничего не попадало. Печь немцы топили короткими и тонкими дровами длиной сантиметров сорок и толщиной всего три-четыре.
Хлоп!
Первый немец оказался крепким. Несмотря на тяжёлое ранение, он был не просто жив, но ещё и пытался подняться с пола и дотянуться до оружия. А ведь я точно попал ему в сердце. В своём мастерстве стрелка я не сомневался. Пришлось шагнуть к нему ближе и истратить ещё один патрон, пустив нагановскую пулю в тевтонский лоб. Его товарищу контроль не требовался, он был мертвее мертвого. Больше живых в ДЗОТе не было.
Перезарядив револьвер, я вышел наружу и прошёл по траншее обратно к тропке, по которой заявился в гости к гитлеровцам. Выйдя на неё, я достал из кармана фонарик с цветными стёклами и подал оговоренный световой сигнал. Ждать бойцов не стал. Им сюда идти не меньше четверти часа, а то и все двадцать минут. У меня же ещё впереди зачистка основной позиции с гитлеровцами. Ждёт блиндаж со своими обитателями.
Пришлось опять чавкать сапогами по грязи. Хоть немцы и пытались как-то улучшить своё состояние и мостили дорожки вязанками хвороста с тонкими стволиками деревьев с досками от оружейных ящиков, но помогало это отчасти. «Брусчатка» очень быстро утопала и покрывалась слоем грязи с подошв. Не прикрывай меня заговор невидимости, и враги обнаружили бы сразу, как только я стал спускаться с вершинки с ДЗОТом. Между холмиков плескалось натуральное болото. Звуки здесь разносились очень далеко.
В отличие от огневой точки на самой передней линии здесь часовые не дремали. Когда я добрался до траншей, связанных с блиндажом, увидел, что происходит смена караула. Никаких лишних манипуляций немцы не проводили. Группка из пяти человек прошлёпала по кривым ходам окопов от одного поста к другому. Каждый раз от неё сначала отделялся один солдат и его место занимал тот, который караулил позиции до этого. Закончив со сменой у блиндажа, разводящий с парой новых бойцов и парой старых пошёл к ДЗОТу.
Я, как только увидел всю эту картину, быстро вернулся к вершинке с зачищенной огневой точкой. Пятерых гитлеровцев перехватил у подножия холмика. Убивать стал с последнего.
Хлоп! Хлоп! Хлоп! Хлоп! Хлоп!
Наган тихо выпускал пулю за пулей, обрывая жизни захватчиков. На весь отряд я потратил пять патронов и всего секунды четыре. Никто из врагов даже ничего не понял. Попинав тела, чтобы убедиться, что никто не притворяется, я здесь же перезарядил оружие и вновь пошёл к блиндажу.
Смерть караульных в окопах ничем не отличалась от гибели их соотечественников на соседней вершинке. Две пули — два трупа в шинелях мышиного цвета. Ещё одного прикончил в туалете. Немец устроился в позе гордого орла и в процессе громко портил воздух. По этим звукам, собственно, я его и обнаружил. Наконец, убедившись, что на улице не осталось больше ни одного живого врага я заглянул в блиндаж.
В просторном укреплении на двухъярусных нарах спали двадцать человек. Ещё двое бодрствовали. Один у большой прямоугольной чугунной печи с толстенной трубой в верхнем листе-крышке. Второй устроился за столом, застеленным газетами в несколько слоев с коптящей керосиновой лампой. Вооружившись чернильной ручкой-пером, он выводил строчки в небольшой толстой тетради. То ли дневник личный заполнял. То ли служебную документацию.
Хлоп! Хлоп!
Истопник и писарь получили по пуле в голову и затихли навсегда. Шум во время их уничтожения был минимальный и никого не разбудил из спящих.
— А теперь колыбельная, — вслух произнёс я шёпотом и стал зачитывать новый заговор. — Дрема, зевота, покой придите на дом сей, возьмите живущих в нём. Пусть они спят-отсыпаются, по ночам не просыпаются. Часты звёзды им сёстры. Ясный месяц им брат. Крепкий сон им кум и сват.
