Демонстрируя вроде как свою значимость над простой «махрой» и недовольство поведением красноармейца, солдаты в кузове встали со своих мест. На самом же деле они приготовились к атаке по сигналу своего лейтенанта.

Сержант вытянулся по стойке смирно.

— Не могу без проверки документов никого пропустить. Приказ немедленно открывать огонь на поражение.

— Вот мои документы, — Хайнрих достал удостоверение НКВД из кармашка гимнастёрки и протянул её бойцу.

— Э-э, старший лейтенант… — он отвёл взгляд от «корочек» и вопросительно посмотрел на «бранденбужца».

— Старший лейтенант главного управления государственной безопасности Крапивин, — отчеканил Хайнрих полное звание и должность, чтобы русский унтерменш, стоящий напротив, прочувствовал его тон и дух грозного наркомата. Ему очень хотелось приказать солдатам атаковать прямо сейчас. А самому лично пристрелить недалекого сержанта, наслаждающегося своей маленькой властью или просто не понимающего всей полноты власти командира, которого посмел остановить. Но по плану обе огневые точки должны уничтожаться одновременно. Сначала мост проедет его грузовик. При этом второй изобразит поломку едва въехав на него. Это и станет сигналом атаки. В противном случае у группы диверсантов будут серьёзные потери. Мало того, большевики могут подорвать цель их операции.

— А тут не Крапивин, а Крапивкин. Смотрите сами, — удивился красноармеец и протянул командирскую книжку её владельцу. Тот машинально её принял и опустил взгляд на строчки, хотя знал их лучше молитвы Деве Марии. Ошибки в фамилии точно быть не могло. Если только сержант сам не умеет читать, окончив пару классов церковно-приходской школы. — Работаем!

От громкого крика Хайнрих сильно вздрогнул. В следующее мгновение сержант рванул дверь грузовика, которую сам же немец слегка приоткрыл, схватил лейтенанта за ворот и рванул на себя, запуская в долгий полёт. «Брандендужец» ещё был в воздухе, когда рядом оглушительно зазвучали пулемётные очереди. Его уши уловили среди этого грохота звук впивающихся в доски бортов и кабин грузовика пуль, рикошеты от металлических деталей, крики умирающих солдат.

Упав на пыльную дорогу, он перекатился и, как кошка взлетел на ноги. За пистолет взяться он не успел — русский был уже рядом и замахивался для удара. Увернувшись, Хайнрих выхватил нож из рукава и полоснул клинком перед собой, метя в чужой живот. Вот только к его большой досаде противник оказался крайне ловок. Он не только увернулся от острой стали, но успел перехватить руку лейтенанта и сначала толкнуть её от себя, а затем рванул к себе, проводя залом. Жалеть немца у сержанта не было в планах. И через секунду одновременно с хрустом сустава, Хайнрик непроизвольно заорал от вспышки ослепляющей боли:

— А-а-а!

Удара в висок, отправившего его в беспамятство, он уже не заметил. Пришёл в себя от боли в ушах.

— Всё, Ванька, заканчивай ему уши тереть, он очухался, — услышал он голос сержанта, а затем и увидел его, склонившегося над ним. — Очухался, Ганс или как там тебя? А может Саша или Вилкас, а? Ты же из Бранденбурга, мил человек? А там ведь или наши, или литовские предатели служат.

Хайнрик промолчал. На нём не было ничего. Всю одежду вплоть до исподнего и медальона с него сняли, а руки и ноги связали. Не посмотрели на то, что у него запястье сломано.

«Нужно было глотать капсулу, а не за нож хвататься.», — с досадой подумал он. Вбитые рефлексы подвели. На нападение он ответил атакой, не подумав о последствиях. Слабым успокоением был тот факт, что уничтожили диверсантов и захватили их командира явно не простые красноармейцы. Их ждали у моста, это факт. Ждали давно, успев подготовиться.

Бойцы из Бранденбурга 800 не сдавались в плен. Захватить их можно только тяжелоранеными в бессознательном состоянии. У каждого при себе имелась ампула с сильнодействующим ядом. Вот только свою лейтенант Больгер проглотить не успел.

— Молчишь? — усмехнулся сержант. В его руке как по волшебству появился нож. Очень знакомый клинок. Ещё недавно он принадлежал самому Хайнрику. — Слушай расклады, немчура. Ты мне сейчас всё расскажешь: кого тут ждали, когда у моста появятся твои камрады, кто это будет и какие знаки с паролями они ждут. Если вдруг решишь поиграть в героя, то просто вспомни тех, кто оказывался на твоём месте в твоих руках. Многим из них удалось сохранить свои тайны? И сам ты такой же как те немногие молчуны или пожиже будешь?

Хайнрик вместо ответа плюнул в лицо большевику.

Тот вновь усмехнулся, вытер лицо ладонью, а затем обтёр ладонь о штаны. После чего перевернул немца на живот и схватил его за ладонь.

— А-а-а! — дико заорал лейтенант от страшной боли в одном из пальцев. Прижатый к земле и крепко связанный он не мог ничего противопоставить своему мучителю. Через минуту тот перевернул его обратно, немного подождал, чтобы немец пришёл в себя, а затем кинул ему на грудь что-то.

— Это только мизинчик. Пока, — сообщил ему сержант. — Немного постругал его, как карандашик. И вот решил показать тебе свою работу. Нравится? У хунхузов научился на Дальнем Востоке. Там такие мастера встречались, что труп могут заставить кричать от боли и вспомнить лицо повивальной бабки, которая его при родах принимала…

Хайнрик не мог отвести взгляда от того, что минуту назад было его пальцем. В какой-то момент его начало потряхивать.

— … а ещё у тебя осталось девятнадцать пальцев. Или всё-таки двадцать, — вновь к нему вернулся слух. Взглянув на сержанта, он увидел, как тот смотрит ему куда-то на низ живота.

— Я расскажу. Только прошу убить меня как солдата, — просипел немец.

— Расскажешь, куда ж ты денешься, мил человек, — покивал боец. — А коли наврёшь, то тебя отволокут вон в тот лесок, привяжут к дереву возле муравейника, вспорют брюхо и оставят умирать. А это произойдёт ой как не скоро. Пару дней будешь кричать, да только шиш кто тебя там услышит. А услышат, так максимум помогут пулей в голову, так как распоротые кишки ни один доктор не залечит.

— Я всё расскажу, — повторил сломавшийся лейтенант. Вся подготовка, стальной стержень характера сломались как спичка при виде отрезанного и очищенного до кости пальца. Собственного.

— Платон Кузьмич, а не чрезмерно вы с ним? — произнёс красноармеец, который находился вместе с сержантом, когда к мосту подъехали грузовики с диверсантами, после того, как пленник сообщил всё, что знал и был утащен бойцами куда-то подальше от моста.

— Вошкаются с ним пусткай другие, а нам нужно выполнить приказ. И как я это сделаю — моё личное дело, — отрезал он. — Ты думаешь, мне самому нравиться такое вот делать? Да только или вот такой палец, или нужно превратить его всего в кусок кровавого мяса. Ломает людей не только боль, но и вид своей крови, и мысли вот тут, — он коснулся пальцем виска, — где он представляет будущие пытки. Некоторых и пытать не нужно, достаточно нос разбить, описать что с ним скоро будут делать и дать немного времени всё в голове представить.

— Он же военный. Как и мы. Не рассказал бы, так его в расход по-простому и дальше сами, — продолжал хмуриться красноармеец. — Или в плен.

— Молод ты ещё, не знаешь, что такое война, — грустно сказал сержант. — Мы благодаря этому пальцу сохранили не одну жизнь у наших. А вот насчёт военного ты ошибаешься. Сейчас он не как мы. Ты какую на нём и остальных немцах форму видишь?

— Командирскую. Нашу.

— Вот о том и речь, Ваня. Солдат, который надел вражескую форму и пробрался в тыл чтобы совершить диверсию не попадает ни под одну конвенцию о военнопленных. Он как пёс шелудивый, которого хоть палкой забей, хоть в мешке в омуте утопи.

— Товарищ капитан…

— Всё, хватит, — резко прервал бойца «сержант». — Ступай к нашим и приведи на мост семерых. А я пока пойду переоденусь. Этого в грузовик и в тыл. Нам ещё есть о чём с ним поговорить. И раскидайте десяток трупов рядом с мостом, чтобы создать видимость боя.

Через полчаса вдалеке показался немецкий дозор на двух мотоциклах. Остановившись в полукилометре, они принялись рассматривать объект. «Сержант», уже переодетый в форму Больгера, взял свой автомат за ствол и поднял прикладом вверх. Чуть поддержав так, сделал несколько движений вверх-вниз. После чего повесил оружие на плечо и принялся ждать.