— Это… — сказал лесной шаман, беря бусину в руку.
— У нас такие вплетали в волосы воины, — быстро, почти торопливо, объяснила Лина. — Чтобы духи Севера защищали их в пути. И чтобы они всегда находили дорогу домой.
Девушка неуверенно сделала шаг к нему навстречу.
— Позволишь?
Саян молча, как зачарованный, кивнул, и Лина, встав на цыпочки, своими ловкими пальцами взяла прядь его темных густых волос у виска и аккуратно вплела в нее эту перламутровую бусину, после чего отступила. Бусина тускло поблескивала в волосах шамана, как маленькая, запутавшаяся в ночи звезда. Никто не знал, что ждет их в будущем. Может, однажды Лина останется здесь, в этом теплом зеленом лесу. А может, Саян отправится за ней, на край света, чтобы увидеть, наконец, настоящее северное сияние. А может, они так и будут видеться лишь время от времени, обмениваясь подарками и колкостями. Но, стоя здесь, на границе их миров, Саян и Лина знали одно. Куда бы ни занесла их судьба, эта маленькая деревянная нерпа всегда будет хранить тепло ее смеха. А эта перламутровая бусина — сияние его улыбки. И этого было более чем достаточно.
Впрочем, трогательное воссоединение, исполненное заботы и нежности, продлилось недолго. Уже через пару часов в другой части айыла, у ручья, между ними развернулась настоящая кулинарная драма.
— Да ешь ты, колючка северная! — уговаривал Саян, протягивая Лине на кончике ножа кусочек жареного белого гриба. — Это же вкуснотища! Дар леса! Амброзия!
Лина с ужасом смотрела на этот «земляной нарост», словно на ядовитую змею.
— Я не буду это есть! У нас говорят, что грибы — это уши злых духов, которые они высовывают из-под земли, чтобы подслушивать! Съешь такое, и сам станешь злым и глухим!
— Какая чушь! Да это же как мясо, только без костей! И растет само.
— Вот именно! Все, что растет само, без спроса, подозрительно! Вот рыба, другое дело. Ее нужно поймать, заслужить! А это…
— Хорошо, — вздохнул Саян. — А спорим, я съем десять таких, и со мной ничего не случится?
— Спорим! — азартно ответила Лина. — Но если у тебя к вечеру вырастут рога, как у лешего, я не виновата.
Рядом, у большого общего котла, Алтан, теперь уже не верховный тойон, а просто мудрый старейшина, с интересом наблюдал, как Арслан учит Тэмира и других мальчишек правильно натягивать тетиву на коротком степном луке.
— Тьфу ты, да не так же! — нетерпеливо объяснял он. — Ты должен чувствовать лук, как продолжение своей руки. Не ломай его, а договорись с ним.
Тэмир, впитывавший каждое слово, старался, как мог. А Алтан, глядя на это, улыбался. Он видел, как два мира, мир стали и мир дерева, мир силы и мир духа, находят общий язык в руках этих детей.
Даже бывшие враги находили точки соприкосновения. Каскил и Хасар, которые когда-то могли убить друг друга, теперь вместе ходили на охоту, и это был самый эффективный тандем, какой только видел лес. Каскил, со своим знанием троп, выводил их на зверя, а Хасар, с его степной меткостью, бил без промаха. Они все еще были разными. Говорили с разным акцентом, молились разным духам-покровителям, ели разную еду. Но они больше не были врагами, они были соседями. И они учились друг у друга самому главному. Искусству жить.
Каждый новый день в этом разношерстном айыле был маленькой историей, маленьким олонхо о том, как рушатся старые стены и строятся новые мосты. У центрального очага, где теперь всегда кипел котел с общей едой, часто можно было увидеть сварливую степную старуху по имени Алма. Ее семья погибла в самом начале войны, и она, казалось, ненавидела всех — и лес, и шаманов, и даже небо над головой. Но именно к ней, а не к старейшинам, теперь ходили за советом молодые матери, и лесные, и степные. Потому что только она знала тысячу и один способ, как успокоить плачущего младенца, используя лишь сушеную травинку и старинную, ворчливую колыбельную, в которой злой волк всегда оказывался глупее маленького зайца. Она ворчала, что «понарожали тут», но ни один ребенок не уходил от нее без утешения и тайком сунутого в ладошку кусочка вяленого абрикоса. Алма была их общей, сварливой, но такой любимой бабушкой.
А рядом с большим домом Хранителей, где Инсин теперь учил мальчишек плотницкому делу, всегда крутился маленький светловолосый соколенок по имени Эркэ. Его родители были воинами Лучистого Сокола и погибли в той последней битве у Черного Перевала. Инсин нашел его, плачущего, в опустевшем лагере, и привел сюда, и теперь мальчик ходил за ним, словно тень. Он не говорил ни слова, только смотрел на высокого степняка своими большими глазами, молча подавал Инсину инструменты, подметал стружку, а вечерами просто сидел у его ног, когда тот чинил оружие. А степной воин, который сам вырос без отцовской ласки, видел в этом молчаливом осиротевшем мальчишке отражение самого себя. Он не пытался его разговорить, старался просто быть рядом. Учил его строгать дерево, делился с ним едой, и иногда, когда никто не видел, взъерошивал его светлые волосы. В этой молчаливой дружбе было больше тепла и исцеления, чем в любых словах.
На берегу ручья, где шаманские ученики теперь учились не магии, а премудростям травничества, периодически разворачивалась другая история. Охотник Эрэл, который когда-то с презрением смотрел на всех чужаков, теперь «случайно» оказывался у воды именно в то время, когда туда приходили девушки с востока. Особенно та самая красавица с печальными темными глазами по имени Земфира. Юноша делал вид, что ищет редкие речные камни, а сам украдкой смотрел на нее. А она, делая вид, что полощет белье, украдкой смотрела на него. И однажды Эрэл набрался смелости и протянул ей не камень, а самый красивый цветок подснежника, который он нашел в лесу. Земфира взяла его, и ее щеки зарделись так же, как и его. Никто не знал, что выйдет из этой робкой симпатии между сыном леса и дочерью степи. Но все, кто это видел, невольно улыбались.
После Великого Исчезновения, как назвали сказители тот день, когда Тэнгри и Эрлик покинули Средний мир, все изменилось. Первые годы были самыми трудными — лес замолчал, и для шаманов, которые привыкли слышать его дыхание, его шепот в каждом листке, это было подобно тому, как если бы певец внезапно оглох. Духи-иччи, маленькие и капризные, но такие родные хранители ручьев и деревьев, не исчезли совсем, но они уснули. Их свет погас, они ушли вглубь, в самую суть вещей. Шаманы больше не могли просить их о помощи, не могли торговаться, не могли видеть их. Магия, что давалась легко, по праву рождения, ушла. И вместе с ней ушла и тьма. Абаасы больше не таились в самых темных чащах, кошмары перестали быть предвестниками настоящих бед, став лишь игрой уставшего разума. Мир стал проще, понятнее, и… беднее. Это было время растерянности, когда многие из учеников бубна, не чувствуя больше отклика, отложили свои инструменты, решив, что дар покинул их навсегда. Но Алтан и Эрдэни, старые мудрые шаманы, учили их другому.
— Великая Мать не покинула нас, — говорил Алтан, собирая вокруг себя молодежь. — Она лишь перестала делать работу за нас.
Они учились заново знакомиться со своим миром, понимать язык леса не через духов, а через знаки. Учились предсказывать погоду не по снам, а по поведению птиц и форме облаков, лечить не заклинаниями, а травами, чью силу они теперь открывали заново, через пробы и ошибки, как самые первые целители. Их дар изменился, он перестал быть даром богов, а стал даром мудрости, которая рождалась из глубочайшего уважения и понимания природы. Лес, почувствовав это новое, глубокое отношение, со временем начал отвечать. Не голосами, щедростью. Урожаи становились богаче, звери — менее пугливыми. Болезни, потеряв свою темную, демоническую подпитку, отступили. Мир стал менее волшебным, но он стал более гармоничным. Люди, лишившись божественной поддержки, поняли, что теперь они сами в ответе за свою землю и за самих себя. Именно в таком, повзрослевшем и осиротевшем, но упрямо живом мире и продолжалось новое олонхо.
Из самого большого балагана айыла вышла Кейта. Время, прошедшее со дня последней битвы, не стерло ее красоты, а лишь придало ей глубины, как реке, что после бурного течения находит свое спокойное русло. Исчезла угловатая, порывистая резкость юности, та вечная и тяжелая тревога, что лежала тенью в уголках ее губ. Теперь каждое движение девушки было плавным, спокойным, наполненным тихой и уверенной грацией хозяйки этого дома, леса и всего этого мира.
