Он посмотрел на свои мозолистые, покрытые шрамами руки.

— Так и провел я у них всю зиму. Не как пленник, а скорее как странный гость. Они не доверяли мне, нет, но и зла не причиняли. Я видел жизнь северян изнутри, видел, как они выживают, их праздники, их ритуалы. Видел их вождя, который был суров, как полярная ночь, но справедлив, их детей, которые с малых лет умели управлять нартами и не боялись холода. Они другие, Саян, — сказал Хасар с глубоким уважением. — Не похожи ни на вас, ни на нас. Северяне… как лед. Твердые и холодные снаружи, но если присмотреться, в их глубине, в самой их сути, горит огонь жизни и чести.

Степняк вздохнул.

— Весной, когда сошел снег, их вождь пришел ко мне. Он вернул мне мою саблю, дал в дорогу еды, и просто сказал: «Иди. И больше не приходи на нашу землю с мечом». — Хасар замолчал, глядя на огонь. — С тех пор я никогда не ходил в набеги на север. И всегда говорил молодым, что там живут люди, с которыми лучше дружить, чем воевать. Но кто же слушает старого воина, когда молодой нойон обещает славу и золото? Вот почему, лесной человек, я и мечтаю о мире. Потому что я видел, что он возможен. Что даже самые разные люди могут найти общий язык, если перестанут видеть друг в друге врагов.

Утренний разговор с Бату вымотал Кейту, высосал из нее все силы. Он был как ядовитый паук, который, хоть и не смог ее укусить, все же оставил после себя мерзкую паутину лжи и сомнений. За всеми последними событиями так хотелось хотя бы забыть о пророчестве. Особенно о его последней, самой страшной и искаженной фразе. А этот змееныш, Бату… он знал, куда надавить! Вытащил ее самый главный страх наружу и помахал им перед ее лицом, как красной тряпкой. «Мой братец, со всей своей честью, с радостью отдаст свою жизнь. А вы останетесь одна. Абсолютно одна…». Эти слова, как застрявшая в ране заноза, продолжали болеть, отравляя мысли девушки.

Кейта шла, не разбирая дороги, и сама не заметила, как оказалась у большого сэргэ. Удаганка прислонилась к его теплому, шершавому стволу, ища в его древнем спокойствии хоть каплю утешения.

— Тяжела твоя ноша, дитя?

Голос Ойгона, тихий и сочувствующий, вывел ее из оцепенения. Старейшина стоял неподалеку, опираясь на свой посох, и смотрел на нее с отеческим беспокойством. Он, видимо, уже слышал и о лагере беженцев, и о ее визите к пленнику.

— Не тяжелее, чем у любого из нас, почтенный, — ответила Кейта, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Ойгон подошел и встал рядом. Старейшина не стал задавать прямых вопросов, он был слишком мудр для этого.

— Я видел, как ты вышла оттуда, — кивнул он в сторону лечебницы. — Словно на тебе живого места нет. Он что, пытался тебе угрожать?

— Хуже, — девушка покачала головой. — Делился своими переживаниями.

— Переживаниями?

— Ага, — Кейта горько усмехнулась. — Решил напомнить мне о том, какой благородный его брат, и как легко он пожертвует собой ради меня. И как я останусь совсем одна…

Старейшина сразу все понял. Он видел эту тень сомнений, эту неуверенность на ее лице. Ойгон понимал, какой яд влил в ее уши этот коварный степняк.

— И ты ему веришь? — мягко спросил он.

— Разумом — нет, — призналась девушка. — Я знаю, что он лжет, что он играет со мной. Но какая-то часть меня боится, что в словах Бату есть доля правды.

Она посмотрела на старейшину, в глазах удаганки была мольба.

— Ойгон… а что, если это все правда? Что, если цена победы — это жизнь Инсина? Что, если я, сама того не понимая, веду его к гибели, предначертанной пророчеством?

Старейшина положил свою сухую руку ей на плечо.

— Пророчества, дитя, это не высеченные на камне законы. То все лишь дорожные знаки, указывающие возможное направление. А куда свернуть на развилке, всегда решаешь ты сама. Или тот, кто идет рядом с тобой.

Ойгон посмотрел в глаза Кейты, его взгляд был полон той простой, но несокрушимой мудрости, какая бывает лишь у пожилых людей, повидавших жизнь.

— Твой отец, когда был молодым, тоже стоял перед выбором. Эрлик тогда тоже нашептывал ему пророчества. О том, что, если он не пожертвует кем-то из нас, весь наш улус погибнет. Но, как ты знаешь, он плюнул на эти пророчества. Сказал: «Я не буду выбирать, кого спасти. Я буду защищать всех. До последнего!» И Алтан-тойон победил. Не потому, что исполнил пророчество, а потому, что пошел против него.

Старейшина сжал плечо удаганки.

— Не позволяй яду чьих-то речей отравить твое сердце, дитя. Не позволяй Эрлику заставить тебя становиться перед выбором. Вы не жертвы на его алтаре, вы воины. И вы сами напишете конец вашего олонхо. Не так, как предсказано, а так, как решите сами.

Его простые и уверенные слова были как глоток свежей воды. Они не развеяли страхи Кейты полностью, но дали опору.

— Почтенный, думаете, у нас есть шанс?

— Я в этом уверен, — кивнул Ойгон. — До тех пор, пока вы верите друг в друга, а не в страшные сказки, которые вам нашептывает тьма.

— Но как идти против того, что, кажется, предначертано самими звездами? Искаженное пророчество или нет, но оно сбывается! Наша первая встреча была битвой. Он предал свой род, пойдя против отца. И… — Кейта не смогла закончить, но старейшина и так все понял.

— … и теперь остается лишь последнее, самое страшное? Смерть одного из вас?

Удаганка молча кивнула. Ойгон вздохнул и присел на то же бревно, где она сидела ночью с Саяном. Старейшина постучал своим посохом по земле.

— Знаешь, почему Эрлик так силен в Среднем мире? Не из-за своей магии, а из-за того, что он заставляет нас верить в неизбежность. В судьбу. В то, что все уже решено за нас, и это его главное оружие. Он говорит воину: «Ты умрешь в этой битве», и воин, поверив, опускает руки и умирает. Он говорит народу: «Вы обречены на голод», и народ, поверив, перестает сеять зерно и погибает. И сейчас он говорит тебе: «Один из вас должен умереть». И ты, дитя, начинаешь в это верить. Начинаешь искать какие-то знаки, подтверждения. Ты уже готова примерить на себя или на него этот погребальный саван. И тем самым сама помогаешь Эрлику ткать его проклятое полотно.

— Но что же мне делать? — прошептала девушка. — Просто не верить?

— Не просто не верить, — ответил Ойгон, покачав головой. — А действовать вопреки.

Он подался вперед, его голос стал почти заговорщицким.

— Если пророчество говорит, что один из вас должен умереть, чтобы другой жил… что это на самом деле значит?

— Я вижу в этом жертвенность, — честно ответила Кейта, пожав плечами.

— А может, это значит, что вы должны беречь друг друга так сильно, чтобы сама мысль о смерти стала невозможной? Если пророчество говорит, что он предаст свой род… может, это значит, что он должен создать новый? Свой? Вместе с тобой? Пророчество — это загадка, Кейта, а не инструкция. И Эрлик хочет, чтобы вы решали ее самым простым, кровавым и очевидным способом. А вы попробуйте найти другой ответ. Неожиданный, тот, которого он от вас не ждет.

— Например?

— Например, не умирать. Жить и вместе строить новый мир. Что может быть большим оскорблением для Владыки Тьмы, чем счастливая и упрямая жизнь тех, кого он уже приговорил?

Ойгон поднялся с места, в его глазах, обычно таких спокойных, плясали озорные огоньки.

— Так что перестань думать о жертвенности, и начни думать о том, как нагло и упрямо выжить. Думаю, твоему степному принцу такой план придется по духу гораздо больше.

Старейшина медленно побрел прочь, оставляя Кейту одну наедине со своими мыслями. Слова Ойгона были как глоток ледяной родниковой воды в знойный день. Они не утолили жажду полностью, не разрешили всех ее проблем, но они прогнали лихорадочный дурман отчаяния, принесли ясность и вдохновили на дерзость. Кейта больше не чувствовала себя пешкой в чужой, непонятной игре, чей каждый шаг был предписан древними рунами. Она снова была игроком, который собирается не просто следовать правилам, а перевернуть всю шахматную доску. Воодушевленная этой пьянящей решимостью, Кейта пружинящей походкой направилась в свой балаган. Ей нужно было смыть с себя остатки уныния, переодеться в одежду предводительницы, готовой к действию. Время для скорби и сомнений кончилось. Пришло время для борьбы!