Инсин закрыл глаза, отсекая от себя леденящий душу вой, и запел. О бескрайней, залитой золотым солнцем степи, о том, как пахнет горькая полынь после короткого летнего дождя, о низком гуле, что проходит по земле от топота тысяч копыт. О пьянящем, остром чувстве полета, когда несешься на верном коне навстречу упругому, свободному ветру, и нет ни стен, ни границ, лишь небо над головой и земля под ногами. Это была песнь о простой, яростной и дикой свободе, которой были лишены все, кто находился в этом проклятом месте. Их голоса, чистый и высокий, как звон кристального ручья, бегущего по камням, голос Кейты, и его, глубокий и сильный, как рокот далекого грома, катящегося над равниной, сплелись воедино. Создавалась не просто созвучная песня, а настоящее противоядие. Против вечной и ноющей боли они пели о простой, мимолетной радости, против удушающей и бесцветной тьмы — о теплом свете солнца, против бесконечного плена и бессмысленного труда — о бескрайней свободе и целеустремленном пути. Инсин и Кейта вливали в этот мир концентрированной, дистиллированной скорби чистую эссенцию самой жизни. И, наконец, мертвый мир начал отвечать им.
Черный огонь остановился, а затем, словно живое существо, которому причиняли невыносимую боль, начал медленно отступать, шипя и корчась, оставляя на земле дымящиеся следы. Вой истерзанных душ в бубнах начал стихать, распадаясь на отдельные голоса, которые сменялись тихим, удивленным, почти вопросительным гулом. Лица, искаженные вековой агонией, начали разглаживаться, в их пустых глазницах, казалось, начали появляться робкие проблески разума, обрывки забытых воспоминаний о том, кем они были при жизни. Даже каменные руки, тянувшиеся к Кейте и Инсину из потрескавшейся земли, замерли — они перестали быть угрозой, превратившись просто в печальные, застывшие памятники былому горю, взывающие не к отмщению, а к покою. Силы юноши и девушки, вопреки всякой логике, казалось, росли с каждой секундой. Они черпали их не в себе, а друг в друге — песнь Кейты о корнях, доме, земле и тихой силе жизни давала Инсину несокрушимую опору, а его песнь о ветре, вечном движении и бескрайнем просторе даровала шаманке крылья.
Ветви костяного дерева, сплетенные над их головами в плотную клетку, задрожали, по ним пошли трещины. Несокрушимая тюрьма начала распадаться. Между ветвями появились первые просветы, сквозь которые было видно багровое небо. В одно и то же мгновение, Кейта и Инсин увидели то, что ранее было скрыто от их глаз. На самой верхушке дерева, прямо над ними, в центре этого венца страданий, висел бубен — самый большой и самый темный, тот, с которого капали самые густые слезы скорби. Бубен великого шамана Идана, пленника Нижнего мира.
— Похоже, этот бубен — сердце Дерева Скорби, — крикнула Кейта, перекрывая гул. — Он главный источник их боли. Если мы освободим его, вся эта тюрьма рухнет!
Но как до него добраться? Шаманский атрибут висел на головокружительной высоте, на самом тонком, скрюченном суку. Инсин посмотрел вверх, на свою цель. А затем — на Кейту, на ее горящие решимостью глаза.
— Подсади меня, — сказал он просто. Теперь настал черед удаганки удивляться предложениям своего напарника.
— Прости, что⁈
— Используй свою силу! — крикнул Инсин, уже ухватившись за одну из ближайших веток. — Каким бы оно ни было, это дерево. Оно тебя услышит!
— Ты безумец, — как констатацию факта, прошептала одними губами Кейта, но даже не стала спорить с юношей. Он действительно собирается лезть на это огромное творение самой Тьмы? Дерево было живым организмом, оно явно не потерпит такого грубого вмешательства в свою жизнь. Да и ее сила… она ведь абсолютно ничтожна в декорациях Нижнего мира. Кейта посмотрела в глаза обернувшегося на нее Инсина и не увидела в них ничего, кроме упрямой веры в нее. Тяжело выдохнув, девушка, продолжив свою песню, перенаправила все свое внимание на Дерево Скорби. Она закрыла глаза, представляя перед собой не мрачное, иссохшее творение темной природы, а прекрасные, цветущие деревья, которые она повидала в Сердце Тэнгри. Деревья, по артериям которых, от корневой системы и вплоть до кроны, течет древесный сок, словно кровь по венам. Сама жизнь. Дерево Скорби едва заметно задрожало, словно почувствовало этот посыл, заложенный в песне удаганки. Внезапно земля под гостями Нижнего мира задрожала, а уже в следующее мгновение она разверзлась едва ли не под ногами Кейты, которая вовремя успела отскочить в сторону. Трещина быстро побежала до самого дерева, а когда достигла его, стал понятен и источник землетрясения — на поверхность, словно дельфин из под воды, вылетела скрюченная, высохшая ветвь. Это был один из корней дерева.
Воспользовавшись долгожданным моментом, Инсин тут же запрыгнул на корень, который извивался под ним, как змея, обвивая ствол дерева. Кейта, приоткрыв рот от изумления, наблюдала, как юноша легко и просто, словно лесная белка, стал перепрыгивать с ветки на ветку. С таким же немым изумлением за ним наблюдали и сотни лиц на бубнах, которыми было увешано Дерево Скорби. Сам же Инсин, несмотря на внешнюю уверенность в своих действиях, был поражен происходящим не меньше — ему казалось, что некая невидимая сила подхватила его, увлекая вверх, словно он был сухим осенним листком. Он летел вверх, мимо провожавших его взглядом лиц на бубнах, которые теперь, казалось, смотрели на Сына Степи с надеждой, прямо к своей цели. Инсин вскоре достиг вершины, ухватился одной рукой за склизкую костяную ветвь и, подтянувшись, выхватил из-за пояса черный, гладкий камень, который дал ему Саян. «Он напомнит, что есть место, куда нужно вернуться». Юноша не стал срывать бубен или рвать его крепления — собрав все свои силы, он с силой ударил камнем по туго натянутой, плачущей черными слезами, кожаной поверхности.
И раздался звук. Чистый, глубокий удар сердца, подобный удару грома. Звук, которого этот мир не слышал тысячу лет, ознаменовавший свободу. И от этого единственного, могучего удара все Дерево Скорби содрогнулось до самого основания. Оно застонало, и по его костяному стволу, как молнии, побежали белые трещины, а затем, с оглушительным, протяжным треском, оно начало рассыпаться в прах, освобождая сотни истерзанных душ. Инсин едва успевал спуститься по ветвям, которые практически под его ногами превращались в прах, но все же смог добраться до земли в целости и сохранности. В тот самый момент, когда Дерево Скорби почти полностью рассыпалось в светящуюся пыль, а освобожденные души, как стая белых мотыльков, устремились вверх, к несуществующему небу, позади юноши и девушки раздался голос. Шокированный и полный ужаса.
— Что вы наделали⁈
Кейта и Инсин резко обернулись. На краю поляны, там, где только что бушевал черный огонь, стоял Азраил. Хранитель библиотеки смотрел не на гостей Нижнего мира, а на столб света, поднимающийся от уничтоженного дерева, и на его лице, обычно таком тоскливом и безразличном, было написано неподдельное отчаяние.
— Азраил? — удивленно произнесла Кейта, становясь рядом с отряхивающим с себя пыль Инсином. — Мы освободили эти измученные души! Разве не этого ты и сам желал?
— Освободили? — мужчина медленно повернул к ним свое лицо, и в его темных, печальных глазах была такая боль, словно они только что разрушили его последнюю надежду. — Глупые дети, вы не освободили их, а уничтожили.
— Что значит уничтожили? — с непониманием произнес Инсин, нахмурившись. — Они ведь ушли наверх.
— В этом мире нет никакого «верха», — горько усмехнулся Азраил. — Нет пути в чертоги Айыы. Есть только вечный круг перерождения внутри владений Эрлик-хана, или полное забвение. — он указал дрожащей рукой на тающие в багровой мгле искорки света. — Дерево Скорби было не просто тюрьмой. Оно было коконом, убежищем. Да, эти пленники страдали, но их кут оставался целым. Эрлик питался их болью, но он не уничтожал их суть. А вы… разрушили их единственный дом. Теперь души, ослабленные веками мучений, беззащитны. Они просто растворятся, рассеются в этом мире, как дым на ветру. Превратятся в ничто. Вы подарили им не свободу, а окончательную смерть. Забвение!
