Перед глазами полыхнуло белым, интерфейс захлебнулся предупреждениями и принялся судорожно снижать чувствительность. Я зажмурился, но яркое пятно уже успело впечататься в зрение.

Слева выругался Рокот. Гэл шарахнулся в сторону и залаял, оглушительно громко в тесном коридоре.

— Выключить ночники! — рявкнул Рокот.

— Спасибо, догадались! — язвительно отозвался Молот.

Через пару секунд зрение вернулось. Коридор заливал ровный белый свет, будто никакой аварии здесь никогда не было, а проход за спиной перекрывала мощная дверь без видимых замков.

«Симба, открой».

Ответил он не сразу: «Команда не выполняется. Внешний шлюз более не отвечает».

Ну разумеется.

Ощетинившись стволами, отряд занял круговую оборону, пытаясь определить, с какой стороны может грозить опасность. А настенах один за другим начали оживать экраны. По ним пробежала рябь, а затем на всех одновременно появилось знакомое лицо.

Плесецкий стоял посреди светлого помещения в белом костюме, заложив руки за спину. Именно стоял — на двух ногах, без кресла, без опор и без малейшего следа прежней беспомощности. Фигура чуть просвечивала, по краям пробегали помехи, так что изображение напоминало голограмму. Профессор улыбнулся.

— Антей! Мальчик мой! Ну наконец-то! Я так давно тебя ждал! В прошлый раз мы с тобой не успели договорить, ты так быстро ушёл… Ну ничего. Сейчас у нас будет значительно больше времени.

Он шагнул ближе — легко, едва ли не пружинисто. Таким я его еще не видел. Да и сам профессор, наверное, помнил себя в таком состоянии лет тридцать назад, не меньше.

— Я вижу, ты привёл с собой друзей? Это хорошо. Аврора тоже скучала, ей не с кем поиграть, а тут сразу столько новых знакомств! Ну, давайте, ребята! Спускайтесь! Я вас уже жду!

У меня между лопаток пробежал холодок, и дело было не в угрозах — от Плесецкого я их как раз ожидал. В прошлую встречу он был чокнутым, но живым: старым, больным, прикованным к каталке. Сейчас перед нами кривлялся бодрый мужчина, у которого внезапно отросли рабочие ноги. Причём выглядел он не как запись. Взгляд профессора двигался, перескакивая с одного человека на другого, словно Плесецкий действительно видел нас.

— Это ещё что за фигня? — пробормотал Рокот.

Плесецкий немедленно повернулся к нему:

— Фу, как вульгарно! Меня, заслуженного учёного, доктора наук, лауреата нескольких премий — и вот так назвать? Молодой человек, выбирайте выражения! Иначе мне придётся вас наказать… Раньше времени, хе-хе!

Он тонко захихикал, прикрыв рот ладонью. Молот перевёл пулемёт с одного экрана на другой.

— Он что, нас слышит?

— Не только слышу, но и вижу. Со всех ракурсов! Помашите ручкой, передайте привет!

Симба выделил на дополнительном слое зрения объективы камер. Я насчитал семь только в нашей части коридора; одна помигивала зелёным огоньком в углу, почти под потолком. Вьюга вскинула винтовку, хлопок выстрела ударил по ушам, и камера разлетелась, брызнув пластиком и искрами.

— Фу, какая невоспитанная девочка! — возмутился Плесецкий. — Не то что моя Аврора! За это я убью тебя последней — чтобы ты посмотрела, как мучаются твои друзья!

— Да пошёл ты! — прошипела Вьюга.

Я покосился на неё. Винтовка оставалась направлена на место, где только что висела камера, палец лежал на спусковой скобе. Обычно спокойная и уравновешенная, сейчас Вьюга выглядела, как человек на грани нервного срыва. Такой я ее еще не видел. Да в чем дело-то?

— Я-то как раз никуда не пойду, — широко улыбнулся Плесецкий. — А вот тебе, девочка, я бы рекомендовал быть повежливее. Всё, ребятишки. Спускайтесь, я вас жду!

Экраны погасли одновременно, но еще несколько секунд мы продолжали держать коридор под прицелом. Только что здесь надрывался Плесецкий, а теперь снова стало тихо: работали лампы, Гэл глухо рычал, за спиной тяжело дышал Молот.

— Это что было вообще? — спросил он.

— Что-то, чертовски похожее на ловушку, — мрачно ответил Рокот.

Я почти не слушал. Что-то в увиденном царапало сознание, и дело было не в безумной болтовне — профессор и раньше любил поговорить, — не в угрозах и даже не в здоровых ногах. Плесецкий мог записать это представление заранее и нарисовать себе хоть крылья с хвостом, но запись не стала бы отвечать Рокоту и Молоту и не заметила бы выстрел Вьюги. Он следил за нами через камеры, реагировал на каждое слово и всё же выглядел ненастоящим.

«Шеф, — заговорил Симба, — я проанализировал голос, мимику и движения Плесецкого и пришёл к выводу, что это не он. Точнее, не совсем он».

«Конкретизируй, пожалуйста» — попросил я. Видимо, не только мне то, что я видел, показалось каким-то неправильным.

«Это очень похоже на цифровой аватар. Пранализировав имеющуюся у меня информацию, я предполагаю, что после того как вы повредили механизмы возрождения, Плесецкий осуществил свой план и перенёс сознание в цифровую среду, не дожидаясь смерти последнего оставшегося тела. Вероятно достоверности этого предположения оцению, как весьма высокую».

Вот оно что… То есть, Плесецкому больше не требовалось тело — ни старое, ни выращенное в капсуле, ни собранное из металла и синтетической плоти. Он поселился в собственном бункере… А точнее — в его компьютерной сети.

— Ты хочешь сказать, он теперь как Эдем? — невольно произнёс я вслух.

Рокот повернул голову:

— Кто?

«Не уверен, что сравнение полностью корректно, — продолжил Симба. — Возможности Эдема были неизмеримо выше и одновременно ниже. Но в целом вы правы. Сейчас Плесецкий находится внутри изолированной сети и не имеет доступа к серьёзным вычислительным мощностям. Однако если он проникнет во внешнюю сеть и захватит уцелевшие узлы Эдема…»

Симба умолк, а я присвистнул, на секунду представив, что тогда произойдёт. При всех своих дефектах, Эдему было чуждо все человечесткое. Он действовал, согласно алгоритмам, просто выполняя поставленную задачу, пусть и в своем, извращенном понимании. Плесецкий же был человеком — со страхом смерти, манией величия, ненавистью ко всем, кто смел ему перечить, и полной уверенностью в собственном праве делать с людьми что угодно. А теперь он стал бессмертным, цифровым, мать его, призраком. И если этот призрак вырвется во внешнюю сеть…

Похоже, мы явились вовремя, возможно, в последний момент. До сих пор задача казалась простой: добраться до исходников раньше Демьянова и уничтожить их. Теперь вопрос стоял иначе — нужно было обезопасить от этих исходников весь мир. М-да. Весело.

— Что ты там бухтишь опять? — спросил Рокот.

Я только сейчас понял, что последние несколько фраз сказал вслух.

— Хреновые новости, ребята. Плесецкий оцифровался. Сейчас он представляет собой что-то вроде локальной копии Эдема, которая очень хочет попасть в глобальную сеть, оставшуюся после нейросети. И если у него получится…

— Можешь не продолжать, — перебил Рокот, помрачнев. — И так всё понятно. Слушай, а идея вернуться на поверхность и расхерачить здесь всё тактическим ядерным ударом всё ещё кажется тебе плохой?

— Теперь — нет. Да только кто ж нас отсюда выпустит? Я ему всё ещё для чего-то нужен. И не уверен, что хочу знать, для чего именно.

Молот посмотрел на закрывшуюся дверь:

— Выход можно сделать.

Он качнул плечами, и в рюкзаке что-то глухо стукнуло. Я невольно покосился на него.

— Можно, — согласился Рокот. — Если нам дадут спокойно её заложить.

Вьюга сменила стойку, повесив винтовку на грудь и сложив на ней руки.

— Если Плесецкий действительно оцифровался, то мы должны довести дело до конца. Нельзя допустить, чтобы это вырвалось наружу.

Остальные согласно закивали.

— Ну что ж, — подвёл итог Рокот, вздохнув. — Тогда пойдёмте поджарим электронные мозги этому ублюдку.

Мы двинулись дальше. Скрываться особого смысла уже не было: Плесецкий видел нас, слышал и, скорее всего, контролировал каждый наш шаг. Однако по коридору мы всё равно шли осторожно, проверяя двери и боковые ответвления.