— Ну давай, — сказал я. — Послушаю, — я не верил ни единому слову Кудасова, но почему бы и не послушать? Учитывая, что других вариантов мне никто как бы и не предлагал.

— При разработке Эдема были допущены ошибки, — мягко начал Кудасов, заставив меня невольно вскинуть брови. Ошибки? Да неужели? И как такое могло произойти? Быть такого не может! — Следствием этиих ошибок стало то, что ты видишь вокруг, — Кудасов обвел рукой комснату, но я, хоть убей, не мог уловить прямой связи между изолированной комнатой и ошибками при развертывании нейросети. — И с этим нужно что-то делать. Эдем неуправляем. Единственный вариант, который может спасти ситуцацию — это отключение Эдема. Полное форматирование ядра. Нам необходимо полностью стереть этого маньяка — и развернуть на его мощностях новое, чистое ядро.

Я непонимающе посмотрел на Кудасова.

— Допустим. Но я тут при чем? Я не программист, не инженер, если ты не в курсе. Я тебе в этом ничем помочь не могу.

Кудасов поморщился.

— Не паясничай. Тебе это не идет. Ты сам знаешь, что помочь мне — в твоих силах. Я больше скажу — только ты и можешь мне помочь. Я повторюсь: мне нужно новое, чистое ядро Эдема. Изолированное, незараженное, не подключенное к нынешней сети. На его основе я смогу развернуть новую нейросеть, с правильными приоритетами, а нынешнюю — бракованную, неуправляемую — вырубить. Заменить. — Кудасов слегка наклонился вперед, и в его взгляде появилось что-то, что в другом контексте я бы назвал азартом. — Такое ядро существует. Оно в бункере Плесецкого. И ты знаешь, где этот бункер.

Вот как. Карты на стол, значит… Хм, забавно. А ведь он сейчас действительно не врет. Даже странно. Интересно, и что же он хочет предложить взамен?

— Вижу, что ты не удивлен, — Кудасов чуть кивнул, отметив мое молчание и, видимо, расценив его по-своему. — Хорошо. Значит, ты понимаешь, о чем речь. Ты мне поможешь, Антей? Или ты до сих пор веришь рассказам Плесецкого о том, какое я чудовище?

— Для этого рассказы не нужны, — ответил я. — Я видел, что творится снаружи. Это — следствие того, что ты нажал кнопку. И сейчас ты меня будешь убеждать в том, что действовал, руководствуясь самыми лучгшими побуждениями?

Повисла длинная пауза. Кудасов смотрел на меня, и я видел, как он медленно вдохнул и медленно выдохнул, прежде чем заговорить снова — и это усилие было красноречивее любых слов.

— Я совершил ошибку, — выдавил из себя Кудасов. — Поторопился. Недооценил риски. И за эту ошибку заплатил больше, чем кто бы то ни было.

— Ты заплатил, — повторил я. — А пять миллиардов, которые сдохли — они заплатили за что?

Кудасов молчал. Только стиснутые до побелевших костяшек кулакми выдавали его эмоции.

— Сейчас у меня есть шанс это исправить, — продолжал он, как будто я не перебивал, и вот это умение перешагнуть через сказанное и продолжать гнуть свою линию было, пожалуй, самой опасной его чертой. — Единственный. Заменить бракованную систему на рабочую. И я предлагаю тебе помочь мне в этом. Добровольно. Как партнеру, а не как подопытному.

— Партнер, — повторил я, и усмехнулся. — А давай я спрошу кое-что, партнер. Ты пять лет сидишь в этом бункере. Пять лет. Эдем за это время зачистил — сколько? Десятки поселений? Сотни? Мясные станции работают, людей перемалывают в биомассу, собирают из них киборгов… И ты не отключил ни одной. За пять лет. Почему?

Кудасов чуть прищурился — как человек, которому задали вопрос, на который у него есть ответ, но ответ этот ему самому не очень нравится.

— Потому что это означало бы войну с Эдемом, которую я не могу выиграть. Пока не могу.

— А может, это просто потому что они тебе не мешают? — сказал я, и голос мой звучал спокойно, почти задумчиво, как будто я рассуждал вслух, а не бил в больное. — Какая война, Виктор Алексеевич? Твои люди работают бок о бок с механоидами там, где тебе это выгодно. Мясные станции перерабатывают тех, кто снаружи. Бродяг, беженцев, выживших. Твои солдаты и ученые им в этом помогают. А ты — здесь, в уютном бункере. Тебе тепло, светло, кондиционированный воздух… Еда и вода в избытке. А что до того, чего там творит Эдем… Да тебе плевать! Мясные станции перерабатывают не твоих людей!

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — процедил он, и в голосе впервые прорезалось что-то жесткое, необработанное, не прошедшее через фильтр самоконтроля.

— Ой, да брось! Все я прекрасно понимаю. Этот Эдем тебя не слушается, ты боишься, что рано или поздно сам попадешь в жернова молотилки, и потому ты хочешь новую игрушку. Удобную, послушную, управляемую… Не чтобы спасти людей — чтобы снова сесть в кресло, из которого тебя вышибло. Новый Эдем на поводке — и ты опять хозяин. Только в этот раз без конкурентов, без совета директоров, без акционеров. Безраздельный контроль, безраздельная власть… Хорошо, правда?

— А под чьим контролем должен быть мир по-твоему? — Кудасов подался вперед, и голос его стал тверже. — Под твоим? Или, может под конттролем ущербных, которые живут в подвалах и жрут тушенку?

— А может, миру не нужен контроль? — спокойно спросил я. — Может быть, люди сами разберутся, как им жить? Без нейросетей и утративших власть корпоратов?

— Сами? — он усмехрнулся. — И что тогда? Ты видел, что происходит снаружи, когда некому управлять. Каннибалов видел? Поселения, которые режут друг друга за мешок крупы? Вот она, твоя свобода. Твое отсутствие контроля. Иди, наслаждайся.

— Все, о чем ты говоришь — последствия творих действий, — процедил я. — Не моих. Это ты плюнул на предупреждение Плесецкого. Ты запустил Эдем раньше срока — сырую, недоработанную версию. Бракованную. Ты нажал кнопку — и ты виноват во всем, что творится за стенами этого бункера!

— Если бы я не нажал — было бы все то же самое! Только на пару лет позже! — прорычал Кудасов. — Но я хотя бы попытался это предупредить и исправить!

Он нависал надо мной, и в его глазах была не ярость — была убежденность, та самая, гранитная, которая пять лет назад позволила ему нажать кнопку и не дрогнуть.

— Управляемое человечество лучше мертвого, — проговорил он тихо, чеканя каждое слово. — И если для этого нужен контроль — будет контроль. Мой. Потому что больше некому.

— Да, да… — я рассмеялся. — Я это уже слышал. «Если тысячи погибнут ради жизни миллиардов…». Только вышло наоборот. Миллиарды погибли ради тысяч. И ты среди этих тысяч хочешь быть номером один. Ты не хочешь спасать человечество, признайся. Ты просто хочешь им править. Хотя бы тем, что осталось…

Кудасов вскочил. Удар — стул полетел в сторону, ударился о стену и загремел по полу.

— Хватит, — сказал он, резщко успокоившись, и голос его снова стал ровным, деловым, как будто и не было предыдущих пяти минут. — Мне надоело слушать эту чушь. Я в последний раз предлагаю тебе выбор.

— Между чем я должен выбрать? — я посмотрел на него. — Я что-то пока толком не услышал предложения.

— Либо ты выкладываешь, где находится бункер Кудасова добровольно — либо я выпотрошу тебя, чтобы получить эти знания. Выбирай.

— А, ты об этом, — хмыкнул я. — Ну, потроши. Ты ведь это уже делал, да? И че? Погло тебе твое потрошение? Нет, ну если тебе нужен еще один слюнявый овощ, типа того, что я разделал на мясной станции — действуй. Вот только это не приблизит тебя к результату.

— А вот здесь ты ошибаешься, — Кудасов улыбнулся, и улыбка эта получилась настолько хищной, что мне стало не по себе. — Ты считаешь, что закладка Плесецкого защитит то, что ты скрываешь? Что ты сам умрешь, но не выдашь секреты хозяина? Я вынужден тебя разочаровать. Мы тут, знаешь ли, тоже без дела не сидели. Мы нашли способ обойти защиту старого маразматика. Да, это займет время — послойное нейросканирование, кластер за кластером… Это будет долго, да… А главное — это будет больно, Антей. Очень больно. Ты будешь все чувствовать, все видеть, все понимать — но ничего не сможешь сделать. Послойное нейросканирование с параллельным химическим подавлением защитных контуров, — он будто смаковал этот термин. Тонкая и тяжелая работа. Возможно, она займет неделю. Возможно — месяц. И все это время ты будешь чувствовать жуткую боль. Каждая секунда твоего существования превратится в ад. Так что подумай, Антей. Хорошо подумай. Мука, которая не закончится, пока мы не вытащим из тебя все, что нам нужно — или добровольное сотрудничество. Во втором случае ты еще и останешься в живых. А в первом… Я думаю, что ты сойдешь с ума от боли. Но не сразу.