Поэтому мы шли, что называется, «огородами», стараясь даже не приближаться к МКАДу. Прятались. Лежали в руинах, пока мимо проходили патрульные мехи, дожидаясь, пока Симба даст отбой. Ползли через завалы, когда над головой проплывал окулюс — плоский черный диск с мерцающим красным глазом, медленно вращающимся, сканирующим. Я лежал в какой-то канаве, уткнувшись лицом в мокрую землю, и думал о том, что за последние недели я провел в канавах больше времени, чем во всех остальных местах вместе взятых. Надо было в детстве лучше учиться. Пошел бы в бухгалтеры — сейчас бы лежал не в канаве, а в могиле. Тоже невесело, но хотя бы чисто.

«Шеф, окулюс ушел, — сообщил Симба. — Можно двигаться».

Я выбрался из канавы, отряхнул колени — бесполезный жест, грязь впиталась намертво, но привычка сильнее логики, — и махнул остальным. Рокот поднялся первым, за ним Вьюга, последним — Молот, который, выбираясь, зацепил плечом торчащую из земли арматуру и тихо, но выразительно прокомментировал это событие. Четырнадцать слов, ни одного цензурного. Я мысленно оценил конструкцию на восемь из десяти — не хватало глагольной формы в середине для полноты звучания.

На четвертый день мы вышли к цели.

Станция Эдема располагалась на территории бывшего промышленного комплекса — какой-то завод или фабрика, от которой остались корпуса, ангары, административное здание и забор по периметру. Ну, точнее, забор был новым, усиленным, с датчиками и камерами на столбах. За забором — территория, расчищенная от мусора и растительности, утрамбованная техникой. Что-то вроде внутреннего двора, и в центре — сама станция: приземистое серое строение с характерными антенными модулями на крыше: ретрансляторы, тарелки, мачты. Внешне станция была небольшой, но я знал — там легко может быть несколько подземных этажей, точно таких же по площади.

Мы лежали в развалинах метрах в трехстах от объекта, и наблюдали. Точнее — наблюдал в основном я, через «Скат», и результаты мне не нравились.

Периметр патрулировала парочка рапторов и несколько геллхаундов, облаченных в броню. На небольших колоннах были установлены автоматические турели, такая же, но покрупнее, была смонтирована на крыше здания.

— Мехи и автотурели — проблема, — негромко проговорил Рокот, повторяя мои мысли. — Это не люди. Если в их системе мы прописаны, как приоритетные цели на ликвидацию, нас разввлят без запроса на подтверждение. Сунемся к периметру — они нас засекут раньше, чем мы успеем открыть рот.

— А если не сунемся? — спросил Молот, лежавший чуть позади.

— Тогда будем лежать тут, пока не отрастим корни, — буркнул Рокот в ответ.

Я почесал заросший щетингой подбородок и прикинул варианты. Напрямую к станции не подойти: мехи пасут периметр, камеры на столбах, турель на крыше. Любая попытка пересечь открытое пространство между руинами и забором закончится быстро и некрасиво. Но нам и не нужно на станцию. Нам нужно к людям, которые на ней работают. А люди — это снабжение, ротация, транспорт. Кто-то же привозит сюда еду, запчасти, персонал. И этот кто-то ездит по дороге.

— Ждем, — сказал я. — Рано или поздно пройдет транспорт с людьми. С ними и поговорим.

Рокот кивнул. Молот вздохнул — с такой обреченностью, будто я предложил ему просидеть тут до пенсии. Вьюга ничего не сказала, просто поудобнее устроилась за укрытием. Ждать она умела лучше нас всех.

Ждали мы почти шесть часов.

Шесть часов в развалинах, на холодном бетоне, под серым московским небом, которое то и дело проплевывалось мерзким моросящим дождем. Я лежал, смотрел на станцию и думал о разном. О том, что будет после того, как мы выйдем на контакт с «ГенТек». О том, что Плесецкий, создавая синтетов, не предусмотрел функцию подогрева задницы, и это серьезное упущение, на которое следует указать ему при встрече — среди прочих претензий. О том, что Молот, лежавший слева, ухитрялся жевать что-то даже в засаде…

Рокот лежал неподвижно, глядя на дорогу. За шесть часов он сменил позу ровно дважды. Вьюга — ни разу. Иногда мне казалось, что она вообще не дышит, и я тайком запускал «Скат», чтобы убедиться, что ее тепловая сигнатура на месте.

«Шеф, — проснулся в голове Симба. — Движение с северо-запада. Один объект, наземный, бронированный. Приближается к станции, скорость — тридцать километров в час. Расчетное время прибытия — четыре минуты».

Наконец-то.

— Броневик, — тихо сказал я. — Западная дорога. Четыре минуты.

Рокот повернул голову, посмотрел на меня, на дорогу, потом снова на меня.

— Пора, — сказал он.

Я кивнул и повернулся к Молоту.

— Давай.

Молот посмотрел на меня с выражением человека, которого попросили сделать что-то глубоко ему неприятное, но необходимое. Что, в общем-то, было правдой. Мы отрепетировали это еще в Питере, и повторили на промежуточной базе, но одно дело тренировка, и совсем другое — реальность.

— Без обид, — сказал Молот.

— Без обид, — подтвердил я, развернулся к нему и подставил руки за спиной.

Молот защелкнул наручники и я ощутил знакомый холод металла на запястьях. Потом Вьюга подошла и закрепила на шее ошейник. Электромагнитный разрядник со встроенным взрываетелм — здоровенная черная дура с индикаторами, которая, при активации сначала выдавала мощный электромагнитный импульс, а потом, если объект не понимал намеков, тупо взрывалась, отрывая голову к чертовой бабушке. Я сразу почувствовал себя неуютно — а ну как что-то заглючит? Изначально мы планировали использовать муляж, но подумав, решили, что это слишком рискованно. Если у кого-то возникнут подозрения — мало нам не покажется, и возможность в любой момент сбросить ошейник окажется бесполезной. Так что, скрепя сердце, я позволил использовать настоящий.

Я дернул головой, проверяя посадку. Ошейник сидел плотно, не болтался, не давил — Вьюга знала свое дело. На какой-то момент закралось сомнение: а ну как Рокот с товарищами и правда захочет купить себе амнистию за мой счет? Тьфу, блин. Раньше надо было думать, когда соглашался…

Рокот тем временем разгладил на броне нашивки ГенТек — потертые, выцветшие, но читаемые. Молот и Вьюга сделали то же самое. Три оперативника спецназа «Волк», потрепанные, грязные, уставшие — после долгого рейда, вернувшиеся из него с победой. Выглядело правдоподобно. Собственно, мы и были после долгого рейда, так что особо стараться не пришлось.

А вот с моим лицом пришлось постараться заранее.

Синяки и ссадины были настоящими — Молот обеспечил, еще на второй день после высадки. Для правдоподобности. Легенда требовала, чтобы «пленный» выглядел так, будто его брали с боем и не особо церемонились, и Молот, надо отдать ему должное, подошел к задаче со всей ответственностью. Он, конечно, обещал быть аккуратным. Вот только «аккуратно» у Молота и «аккуратно» у нормального человека — это, как выяснилось, два несколько разных понятия. Результат, впрочем, получился даже убедительнее, чем мы планировали: скула распухла, под левым глазом наливался желтеющий фонарь, губа — лопнувшая и подсохшая. Наноботы постепенно делали свою работу, но именно что постепенно, и на данный момент я выглядел ровно так, как должен был выглядеть — как мужик, которому пару дней назад хорошенько прилетело.

«Шеф, броневик на подходе. Две минуты».

— Все, — сказал Рокот. — Работаем.

Рокот вышел на дорогу один.

Я наблюдал за ним изза укрытия. Молот присел рядом — готовый в любой момент, как вздернуть меня на ноги и вытолкнуть на дорогу, показывая добычу, так и быстро расстегнуть наручники, если вдруг что-то пойдет не так. Рокот шагнул на середину разбитого асфальта, поднял автомат над головой двумя руками в универсальном жесте «не стреляйте, хочу поговорить» — и встал, широко расставив ноги, лицом к приближающемуся броневику. Один человек на пустой дороге.

Броневик я увидел через секунду — тяжелый, угловатый, с характерным тупым рылом и башенкой наверху. Рабочая машина, повидавшая всякое. На борту — эмблема «ГенТек» и какой-то тактический номер, который я не разобрал.