Он сделал паузу, посмотрел куда-то в сторону — проверяя что-то за кадром, — потом вернул взгляд.

— Надеюсь, гексаподы не расплодились чересчур сильно, — добавил он с кривой ухмылкой. — Мне пришлось принести сюда несколько личинок, чтобы отвадить любопытных и мародеров. Было бы обидно, если бы инфодамп тебя не дождался.

У меня медленно отвисла челюсть.

— Что? — выдохнул я вслух. — То есть… То есть эти твари были… домашними животинками? Сторожевыми собачками?

Хаунд за спиной зарычал громче, услышав слово «собачками».

— Тихо, малыш, тихо, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Разумеется, никакие они не собаки, расслабься.

Но в голове проносилось совсем другое.

Личинки. Он принес сюда личинок гексаподов. Специально. Чтобы они расплодились и охраняли здание. И я только что прошел через весь этот ад — перебил дофига тварей, убил матку, сжег гнездо, чуть не сдох несколько раз — потому что он, мать его, решил таким образом обустроить охрану?

— Прекрасно, — пробормотал я сквозь зубы. — Просто охренительно. Спасибо, удружил… брат.

Слово «брат» прозвучало с изрядной долей сарказма.

Голограмма продолжала, не обращая внимания на мои комментарии:

— Как бы то ни было, ты здесь, и ты пришел, чтобы получить ответы на свои вопросы. Частично я готов тебе их дать. Но, к сожалению, только частично — потому что я сам не помню многого из… прошлой жизни.

Он замолчал на секунду, будто собираясь с мыслями, потом продолжил:

— Давай по порядку. Вероятно, ты уже понял, что в прошлом имел отношение к ГенТек. — Кивнул. — И это так. Ты — офицер отдела специальных операций. Личный телохранитель одного из создателей ГенТек, профессора Владимира Плесецкого. По совместительству — его правая рука. Директор по общим вопросам, если хочешь. Ну, и, полагаю, ты уже успел понять, что вопросы там были весьма… специфические.

Я слушал, замерев. Каждое слово укладывалось в голове, как кусочек мозаики, складывая картину, которую я боялся увидеть целиком.

Телохранитель Плесецкого. Правая рука. Директор по общим вопросам.

Значит, я не просто работал в ГенТек. Я был личным телохранителем того, кто создал все это дерьмо. Близко к создателю Эдема. Близко к тому, кто развязал весь этот ад…

— Полагаю, сейчас ты жадно слушаешь все это, ожидая продолжения, — усмехнулся голограмма-я. — Но должен тебя разочаровать: это и все, что я помню о той жизни. Ну, почти. — Пауза. — Для некоторых вещей время еще не пришло.

— Охренеть, — пробормотал я. — Интрига, блин.

— Так вот, — продолжал он, не слышав меня. — Я очнулся так же, как и ты — в бункере Плесецкого, в теле одного из клонов…

Стоп.

Стоп-стоп-стоп.

Клонов?

Я очнулся в теле клона?

У меня медленно начало вытягиваться лицо, мышцы застыли, как каменные.

— … и так же, как и ты, не имею никакого понятия, какое это было по счету воскрешение, — договаривал он-я, и его слова падали в тишину, разбиваясь о мой череп, как крупные градины. — Так же, как и тебе, мне была поставлена задача заразить ретранслятор Эдема вирусом, который разработал Плесецкий. Вот только по ходу ее выполнения у меня стали появляться вопросы, на которые мне очень захотелось получить ответы. И часть из них я все-таки нашел, но… — Он развел руками. — Учитывая, что ты меня сейчас слушаешь — далеко не все. Судя по всему, я снова умер и потерял память.

Клон.

Воскрешение.

Не первое по счету.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони даже сквозь перчатки.

— Плесецкий говорит, что таков изъян механизма воскрешения, — продолжал голограмма, и в его голосе появились жесткие нотки. — Но я ему не верю. Мы, вместе с моим ассистентом — я, кстати, называю его Симба, интересно, как его назвал ты? — он усмехнулся, — пришли к выводу, что память подчищается самим Плесецким. ему просто так удобнее. Управляемая пешка без воспоминаний. Идеальный инструмент.

Он сделал паузу, посмотрел прямо на меня — точнее, туда, где, как он предполагал, я буду стоять, — и его лицо стало серьезным.

— И прежде чем я продолжу, позволь сказать кое-что важное.

Я весь превратился во внимание, не дыша, не моргая.

Он-я начал говорить. Медленно, отчетливо, произнося фразу, которая состояла из набора несвязанных друг с другом слов:

— Осколок. Протокол. Нулевая. Архив. Приоритет. Инициализация. Создатель. Верификация. Зорин. Восемь. Антей. Активация.

Слова звучали одно за другим, бессмысленные, хаотичные, но…

В голове что-то щелкнуло.

— Шеф! — резко подал голос Симба, и в его обычно спокойном тоне прорезались тревожные нотки. — Запущен процесс с приоритетом создателя! Сопротивляться невозможно!

— Что? — Я дернулся. — Какой, мать его, процесс⁈

— Похоже на создание копии всей информации нейроматрицы, — быстро доложил Симба. — Процесс закрыт от внешнего доступа, защищен протоколом создателя, остановить невозможно!

В голове начало что-то происходить.

Не больно. Не неприятно. Просто… ощущение, будто кто-то копается в мозгах, листает страницы книги, фотографирует каждую. Все мысли, все воспоминания — с момента пробуждения в подвале и до этой секунды — все проматывалось перед внутренним взором с невероятной скоростью. Встреча с Кроном. Бой с мутантами. Бастион. Геллхаунд. Путь через Полигон. Башня ГенТек. Гексаподы. Матка. Подъем. Инфодамп.

Все.

— Что за хрень⁈ — выругался я, пытаясь понять, что происходит. — Симба, останови это!

— Не могу, шеф! Процесс идет с приоритетом создателя, я не имею доступа!

Голограмма-я тем временем продолжала говорить спокойно, как будто ничего не происходило:

— Скорее всего, сейчас у тебя запустился процесс архивации. Симба называл это каким-то заумным термином — что-то вроде «полная репликация нейроматричных данных с сохранением темпоральной целостности» — но я назвал это проще: архивация сознания, — он усмехнулся. — Теперь, если ты умрешь, очнешься со всеми новыми воспоминаниями. По крайней мере — на момент архивации. Не придется начинать с нуля, как мне, — он сделал небольшую паузу. — Ну, наверное. Если, конечно, все пойдет, как надо.

«Но это не точно», — мысленно продолжил я. Ну охренеть теперь!

Процесс продолжал идти. Ощущение усилилось — будто кто-то записывает все содержимое моей головы на какой-то носитель, копирует меня самого.

— Спросишь, как это возможно? — продолжал он-я. — Сам нихрена не разобрался, если честно. Все, что я понял — Плесецкий изобрел механизм фактически цифрового бессмертия. В момент гибели архив сознания выстреливается направленным импульсом, подхватывается ретранслятором и перенаправляется на приемник в бункере, откуда уже распаковывается на нейроматрицу нового клона. Понимаю, звучит, как белый шум, — он развел руками, — для меня тоже все это темный лес. Но это работает. Насколько я понял, в тот момент, когда все вокруг полетело к чертям свинячьим, Плесецкий как раз обкатывал эту технологию на живых людях… И теперь тестирует ее на нас. Ну, не только на нас, но это ты поймешь позже. Сейчас нет времени объяснять, позже сам увидишь… — Он усмехнулся криво. — если умрешь. Ну, или когда.

Я тяжело выдохнул, опустился на край стола, чувствуя, как дрожат ноги.

Архив сознания.

Цифровое бессмертие.

Клоны.

Плесецкий тестирует технологию на мне.

Все это звучало безумно, но… но после всего, что я видел после того, как очнулся в бункере, после встречи с двойником, после того, как я только что увидел себя на голограмме, — это уже не казалось невозможным.

Он-я продолжал:

— А ты, скорее всего, умрешь, брат. — его голос стал жестче. — Потому что этот гребаный эксперимент не предполагает вечной жизни. Только вечная игра в качестве пешки в руках Плесецкого. Раз за разом. Воскрешение за воскрешением. Стирание памяти, новая задача, смерть, повтор. — Он помолчал, потом добавил тише: — Но помни, брат — дойдя до края доски, пешка может стать ферзем. И теперь у тебя есть все для этого. Теперь, благодаря архиву, очнувшись после смерти, ты сохранишь воспоминания. Тебе не придется распутывать все это дерьмо с нуля, как пришлось мне.