На отчётах лежала корона из звёздного железа. Тонкий обруч всё ещё казался почти невесомым, хотя Айрин давно узнала его настоящий вес. Центральный кристалл сидел чуть глубже остальных: восьмилетний Алексей пытался снять его маленьким ключом. Грым исправил оправу, но царапину оставил.

— Для семейной истории, сказал он тогда.

Рядом лежал рисунок Леи. На нём Айрин держала корону и огромную кружку. Возле её ног стояли Лея, Мирон и Щёлк, а Грым получился вообще выше башен. В углу девочка поместила маленькую фигуру с подписью «Деда Лекс», просто рядом со всеми.

Старый портрет стоял у светильника.

Не тот парадный Спаситель Айроса у Печати. Здесь Лекс был в простой рубахе, с растрёпанными волосами и полоской масла на щеке. Через пять минут позирования он начал объяснять художнику, почему ножка мольберта стоит неровно.

Айрин сохранила именно этот набросок. Парадных портретов у мира было больше, чем достаточно. Она подошла к окну и отдёрнула занавеску.

Снег падал на тёмные дворы Шпиля. Вдоль восстановленной стены горели фонари, на дальней башне дежурные меняли сигнальный кристалл. Где-то принимали роды, дописывали письмо, чинили трубу или грели воду для заболевшего ребёнка. Каждый занимался своими делами.

Когда-то Айрин думала, что спасённый мир обязательно должен выглядеть величественно. Теперь она знала: чаще всего он выглядит как свет в окне, который кто-то забыл погасить.

В стекле отражалась женщина примерно пятидесяти пяти лет. Серебро в её волосах теперь было не только наследием рода. Возле глаз залегли морщины, пальцы иногда ныли перед снегом. Айрин всё ещё могла простоять весь совет на ногах, но после долгого дня всё же предпочитала кресло и не считала это чем-то постыдным. Айрин распустила косу. Волосы тяжело легли на плечи.

— Ну вот, сказала она своему отражению.

— Дожили. Алексей уже запрещает мне работать по ночам.

В комнате ей никто не ответил. Она не ждала ответа, в ней никого не было кроме неё.

Айрин вернулась к столу и провела пальцем по старому портрету.

— Дорогой сегодня Грым рассказывал детям о тебе.

Говорить с Лексом вслух она начала не сразу. Поначалу слова казались какими-то лишними и неправильными, что рядом действительно никого нет. Потом Айрин поняла: если он исчез, её голос не потревожит его покой. Если остался, то наверняка выдержит несколько семейных новостей.

— Про вашу первую встречу, продолжила она.

— Про мамонтов тоже упомянул. Да, всё-таки рассказал. И ещё заявил, что ты никогда не знал, куда идёшь.

Айрин села и придвинула портрет ближе к себе.

— Не спорь. Иногда ты действительно не знал. Просто шёл первым с таким лицом, будто дорога обязана появиться из уважения к твоим расчётам.

На губах сама собой возникла улыбка.

— Мирон ему не поверил. Ему десять. Он уже знает, что взрослые иногда ошибаются, но пока считает, что герои должны делать это как-то особенно. Торжественно, наверное. А Лея спросила, был ли Писк живым. Грым ответил хорошо. Ты бы точно одобрил.

Она помолчала.

— Хотя сначала нашёл бы какие-нибудь неточности.

За стеной щёлкнула остывающая труба. Алексей весь вечер проверял отопительный контур. Он строил не оружие, а водяные насосы, безопасные подъёмники и крепления мостов, вещи, о которых вспоминают лишь при их поломке.

— Наш сын чинит вещи, которых никто не замечает, пока они работают, сказала Айрин.

— Думаю, тебе это понравилось бы. Правда, крепления он до сих пор проверяет только после того, как Грым поднимет бровь. Тут вы с ним ничего не добились бы.

Она перевела взгляд на письмо Анны.

— А дочь сегодня принесла мне очередное доказательство, что советники умеют прятать ложь даже в приложениях к отчёту. Она ведёт союзный архив и разбирает земельные споры. Иногда одна деревня выходит от неё недовольной. Иногда обе. Тогда Анна говорит, что решение, скорее всего, получилось честным.

Айрин взяла лист и пробежала глазами приписку.

— Она не чувствует ложь. У неё нет никакого дара, никакого голоса богов. Просто слушает внимательнее остальных и помнит, что человек сказал в начале разговора. Эрвин гордился бы. Сначала нашёл бы ошибку в дате, конечно, а потом очень гордился бы.

Она с нежностью коснулась детского рисунка.

— У Алексея двое детей. Мирон сильно торопится стать взрослым, а Лея почему-то считает, что неудобный вопрос даёт ей право не ложиться спать. Анна говорит, что племянников удобно учить плохому и вовремя возвращать отцу.

— Иногда они приходят сюда все вместе, без Совета и охраны. Шумят, спорят, съедают мой ужин. Потом уходят, а я ещё долго нахожу под креслами разбросанные детали и карандаши. Мне всё это очень нравится. В такие моменты я остро чувствую, что жизнь продолжается.

Айрин тихо рассмеялась.

— Сегодня Лея опять чуть не вытащила из камина полено. Сказала, что оно само выкатилось. Грым назвал это нашей семейной традицией. Не знаю, на кого он намекал.

— Они знают, кто ты. Но не преклоняют колени перед твоим именем. Мирон собирается учиться в Механосе и ужасно боится, что у него не получится. Лея пока хочет быть проводником, судьёй и хозяйкой лечебницы одновременно. Вчера хотела разводить горных ящеров. Мы не мешаем ей искать свой путь.

Последние слова прозвучали чуть тише.

Лекс не увидел ни одного из своих детей. Не держал их на руках, не ходил ночами между двумя колыбелями, не учил Алексея закреплять пружину и не выслушивал вопросы Анны. Он не знал о втором ребёнке. Уходя, надеялся вернуться к жене и сыну, а оставил после себя дочь, о существовании которой даже не успел узнать.

Эта мысль всё ещё была очень болезненной. Тридцать шесть лет не сделали её легче.

— Дорогой ты пропустил так много, сказала Айрин.

Голос дрогнул. Она не стала притворяться, что просто устала.

— Иногда я так злилась на тебя. Очень. Особенно когда они болели. Алексей в пять лет едва не задохнулся от лихорадки, а Анна сидела у его кровати и не позволяла лекарям унести брата в другую комнату. Я держала их обоих и всё думала: ты обещал вернуться. Обещал мне. Им. А потом ненавидела себя за эти мысли, потому что знала, почему ты остался.

Айрин поставила портрет на место.

— Оказывается, можно понимать человека и всё равно сердиться на него. Грым это понял раньше меня. Он до сих пор сердится на Писка.

В Механосе Щёлк, наверное, уже закончил ночной обход Академии. За тридцать с лишним лет в нём заменили почти всё. Но если мастер называл его запасной деталью, Щёлк всё так же дважды срабатывал реле, громко и осуждающе.

— Щёлк жив, сказала Айрин.

— Да, я знаю, как бы ты сейчас начал спорить об определениях. Не начинай. Он жив, Грым ещё молод по меркам дворфовов, а я всё ещё королева. У нас и без того хватает вещей, которые трудно доказать и понять.

Она протянула руку к тонкой цепочке на шее. Крошечный кристалл легко выскользнул из-под платья. В свете лампы он казался самым обычным тусклым камнем. Оправа потемнела от времени, одно звено возле застёжки было новее остальных: Анна порвала цепочку в младенчестве, когда вцепилась в неё обеими руками.

Это была не цепочка Лекса. Его старая металлическая цепь появилась ещё на Кристаллических полях. Она предупреждала об опасности, холодела рядом с эфирными разломами и когда-то была вручную перекована Кор-Думом. Та цепь ушла к Печати вместе с ним. Эту Серафима сняла с собственной шеи в ночь свадьбы. Когда-то крошечный кристалл подарил ей Грым, а она вложила в него частицу своей искры и надела на Айрин.

«Когда тебе будет страшно или одиноко, коснись его. И ты почувствуешь, что ты не одна». Кристалл никогда не был устройством связи. Серафима не обещала, что через него можно услышать Лекса, позвать его или узнать, жив ли он. Камень хранил немного света, только и всего.

В миг, когда Лекс соединился с Печатью, этот свет вспыхнул в последний раз. Айрин почувствовала жар сквозь платье и будто второй удар рядом с собственным сердцем. Затем всё оборвалось. Золотая искра исчезла, серебряная нить погасла, камень стал холодным.