Грым не ответил сразу.

— Его создали как инструмент. Потом он научился выбирать, помнить, бояться за друзей и поступать по-своему. Если этого недостаточно, чтобы назвать кого-то живым, значит, наше определение жизни в корне не верно.

— Поэтому он остался у Печати?

— Я приказал ему уходить. Он не послушался.

— Ты рассердился?

— До сих пор злюсь.

— Но все же простил?

Грым провёл ладонью по металлическому колену.

— Иногда простить означает перестать злиться. Иногда, оставить другу место рядом с собой, даже если злишься на него до конца жизни.

В Зале Последнего пути такое место оставалось пустым. Мирон много раз видел его в Академии, но прежде считал такой частью памятника. Теперь он представил, как Грым год за годом следит, чтобы туда ничего не поставили.

— А что остальные? спросила Лея.

— Они тоже помогали чинить мир?

— Мир не механизм, начал Мирон.

— Мир намного больше любого механизма, значит, ему нужно больше мастеров, отрезала сестра.

Грым усмехнулся.

— Серафима несла свет, когда старые боги либо молчали, либо требовали беспрекословной покорности. Эринния закрывала нас щитом, но не когда не решала за тех, кого защищала. Крэш защищал нас всю дорогу и научил прайды заключать договоры вместо кровавых поединков. Грук доказал, что орки тоже могут строить своё, а не брать чужое.

— Серафима же ещё жива? — спросила Лея.

— Жива. Этой зимой она в Стальгорне: открывает лекарскую школу в бывшем храме и скорее всего ругается с советом из-за какой ни будь дырявой крыши. Ходит медленнее, чем раньше, но проверяет каждый новый дом Пути Искры. Если там больше портретов Лекса, чем лекарств и книг, заставляет всё переделать. Она не хочет, чтобы её помнили в виде статуи. Школы, лечебницы и мастерские, вот её памятники.

— А что с Эриннией?

— Она стареет не так, как обычные люди, и по-прежнему не нуждается во сне. Сейчас на северной дороге: охраняет мастеров, восстанавливающих мост после обвала. Останется, пока жители не создадут собственную стражу, а потом уйдёт прежде, чем её снова попросят стать вечной правительницей.

— И она что снова откажется?

— Даже не дослушает их предложение.

Мирон провёл пальцем по списку имён в книге.

— Здесь есть Клык и Шило. А что стало с ними?

Улыбка Грыма стала тише.

— Они создали Службу свободных проводников: разметили дороги через руины, открыли путевые дома и учили возвращаться даже не с добычей, а со всеми теми, кого повели за собой. Левая рука Шило после обороны Механоса так и не восстановилась, но он ещё много лет командовал и рисовал карты правой. В 2031 году старые раны забрали его силы. Клык пережил друга всего на три года, успел передать службу выбранному совету, прошёл последний обычный маршрут и умер дома. Без каких-либо чудовищ и своего последнего боя. Просто закончилась его долгая дорога.

— Что от них осталось?

— Сотни карт, путевые дома и правило: из руин наставник выходит последним. Их могилы стоят рядом у западных ворот Механоса. Уходя в дорогу, проводники оставляют там две метки, за того, кто нашёл путь, и за того, кто не бросил отставшего.

— Они все были твоими друзьями?

— Нет. Иногда мы едва терпели друг друга.

— Тогда почему были вместе?

— Потому что дружба, не всегда единственный способ встать рядом. Можно спорить о прошлом, не любить чужие привычки и всё равно понимать: перед тобой не орудие, не раб и не представитель чужого народа. Перед тобой тот, кто тоже имеет право жить свободно.

— Крэш вообще не человек, напомнила Лея.

— Он особенно любил это уточнять. Обычно сразу после того, как называл нас мягкокожими.

Девочка засмеялась.

— А Лаэрон? Он есть в песне «Последнего пути».

— В песне много тех, кто не ходил до Печати, сказал Грым.

— Лаэрон остался между эльфийскими домами и человеческими землями. Если бы он не удержал их от новой войны, часть наших союзников не смогла бы защищать свои города. Необязательно стоять у последней двери, чтобы помочь другим до неё добраться.

— А весь Айрос?

— Пока мы шли к Печати, Шпиль, Механос, Стальгорн и Пылающие степи удерживали вместе с нами бывшие армии богов. Там были тысячи людей, дворфов, орков и драконидов и гоблинов которых Лекс никогда не встречал. Одни держали стены. Другие носили воду, вытаскивали раненых, чинили глушители и пекли хлеб. Если бы хотя бы один город пал раньше времени, наш путь мог закончиться совсем иначе.

— Но последний выбор всё равно сделал дед, сказал Мирон.

— Да сделал. Не нужно уменьшать его подвиг, чтобы вспомнить остальных. Лекс дошёл до места, где выбирать дальше больше было уже некому. Он очень хотел вернуться. Знал, что Айрин ждёт ребёнка. И всё равно остался, потому что иначе граница не выдержала бы.

Лея подползла ближе к креслу.

— Тогда он всё-таки починил мир?

— Да, но он был не один. Лекс удержал последнюю границу. Мы провели его к ней. А весь Айрос удерживал мир по другую сторону. Вот почему мы помним не только Спасителя, но и всех, кто встал рядом с ним. Девочка удовлетворённо кивнула. Мирон не кивнул, он положил ладонь на раскрытую книгу, но не перевернул следующую страницу.

— Дед умер?

Вопрос повис в комнате. За окнами продолжал падать снег. В камине осыпалась головня. Где-то далеко в коридоре со скрипом закрылась дверь, звук прошёл под сводами дворца.

Грым внимательно смотрел на мальчика.

— Не знаю.

— Но ты же был там.

— Был.

— Ты видел, как он исчез.

— Видел.

— Тогда почему не знаешь?

Грым сжал пальцы на подлокотнике.

— Тело Лекса исчезло. Всё, что было при нём, вошло в контур Печати. Сама Печать стоит уже тридцать шесть лет. Одни говорят, что он погиб в тот же миг. Другие, что остался за границей и до сих пор удерживает её. Я вернулся без конкретного ответа, а Писк не вернулся вовсе.

— Писк тоже не вернулся, тихо сказала Лея.

— Не вернулся.

— Значит, спросить вообще некого.

— Именно.

Мирон нахмурился.

— В старой песне поётся, что спаситель видит каждый огонь Айроса.

— Песню сочинил человек, который никогда не видел самой Печати.

— А наставник в доме Пути говорил, что дед слышит тех, кто не проходит мимо чужой беды.

— Наставнику очень бы хотелось, чтобы это было правдой. Желание не превращает слова в правду.

Лея посмотрела на дверь. Айрин поняла, что девочка заметила её, но та ничего не сказала.

— А бабушка знает? спросил Мирон.

Грым тоже повернулся. Их взгляды встретились. Когда-то Айрин ждала от него каких-то невозможных механизмов, а он от неё, невозможной уверенности и стойкости. Теперь ни у одного не осталось права что-то требовать и ждать друг от друга. Айрин едва заметно кивнула.

— Бабушка не теряет надежду, произнёс Грым.

— Это не одно и то же.

Мирон опустил глаза.

— Значит, мы никогда не узнаем?

— Я сказал «не знаю», а не «никогда». Не заставляй меня ещё раз объяснять разницу. Я задавал тебе это на прошлой проверке.

— «Неизвестно» означает, что данных нет или недостаточно, ответил мальчик без раздумий.

— Вот. Иногда полезно слушать наставника.

— Но может быть, всё же никогда, сказала Лея.

— Может быть.

Она обдумала ответ, затем спросила:

— А если он нас не видит, зачем тогда День Открытого Неба?

— Этот день нужен не Лексу. Он нужен живым.

— Чтобы не забыли?

— И чтобы не солгали. Подвиг должен быть назван подвигом, а герой, героем. Мы читаем имена, потому что у каждого из них была своя жизнь. Поём песни, потому что одной записи в книге недостаточно, чтобы сердце услышало. Ставим памятники, потому что людям нужно место, куда можно прийти.

— Даже если в песне неправильный текст?

— Текст можно исправить.

— А если не исправляют?

— Тогда дворф останавливает певца посреди куплета и требует переписать слова.

— Ты так делал?