— Еда будет, произнёс он.

— В нижних пещерах целы грибные фермы. Но дорога к Шпилю завалена в трёх ущельях.

— Сколько нужно времени?

Кователь посмотрел куда-то в сторону.

— Если ждать чуда, то очень долго.

— А если работать?

— Две седмицы до первого обоза.

— Начинайте.

Кователь коротко кивнул. Как мастер человеку, который назвал работу.

Лирна положила прозрачную ладонь на карту.

— Я могу ускорить созревание растений у южных склонов.

— Сколько это у тебя отнимет?

Богиня не ответила сразу.

— Больше, чем раньше.

— Тогда не трать всё. Помоги сохранить то, что уже растёт. Остальное сделают люди.

Лирна подняла на неё глаза. В них на мгновение появилось что-то похожее на удивление, а потом она кивнула.

Следом заговорили о пленных.

В подвалах сидели солдаты Азура, храмовые стражники и жители Шпиля, которых заставили открыть ворота угрозами их семьям. Несколько командиров требовали суда над всеми. На площади уже дважды пытались вытащить пленных из-под охраны.

— За убийство и пытки будут отвечать те, кто убивал и пытал, сказала Айрин.

— Но служба по принуждению не преступление. Никаких общих списков виновных. Никакой мести семьям.

— Люди не поймут, возразил один из советников.

— Они потеряли близких.

— Я тоже.

После этих слов спорить никто не стал.

Пожилой писец у края стола прокашлялся, удерживая свиток обеими руками.

— Есть ещё предложение от нескольких общин. Объявить Лекса святым покровителем нового союза. Закрепить клятву его именем и…

— Нет.

— Ваше величество, это могло бы объединить людей.

Айрин посмотрела вниз, на очередь возле склада. Женщина с тремя детьми получила хлеб, разломила его на четыре части и самый маленький кусок оставила себе.

— Его именем нельзя отнимать у людей право выбирать. Даже ради хорошей цели.

Писец осторожно свернул верхнюю часть свитка.

— Тогда никаких почестей?

— Я этого не говорила. День восстановления Печати станет Днём Открытого Неба. В этот день будут читать имена павших и благодарить живых. Лекса запишите Спасителем Айроса и Стражем Печати. Тех, кто дошёл с ним, героями последнего пути.

Она обвела взглядом Совет.

— Эти звания не дают земли, власти и права стоять над законом. Ни героям, ни их детям. Особенно моему ребёнку.

Над горами показался край солнца. Луч лёг на разбитую северную стену, на мокрые крыши и людей в очереди. Никто не закричал. Никто не опустился на колени.

Просто стало немного светлее.

* * *

На второй день Грым впервые остался в мастерской один.

Его привезли в кресле и трижды спросили, не нужен ли ему помощник. Грым пообещал бросить в следующего такого заботливого человека молотком. Помощники ушли, предусмотрительно забрав с собой молоток.

Тишина пришла сразу.

Раньше Писк скрёбся манипуляторами по металлу, шипел повреждённым приводом, требовал диагностику или сообщал, что Грым снова выбрал неправильный инструмент. Даже выключенный, он умудрялся занимать своё пространство.

Теперь на правом плече ничего не было.

Грым разложил на столе кристаллическую пластину, зажал её держателем и протянул руку.

— Писк, малый ключ.

Никто не ответил.

Дворф не сразу понял, что сказал это вслух. Он посмотрел на пустой край стола, потом на полку, где лежал нужный ключ.

— Сам знаю, буркнул он.

Ключ оказался слишком далеко. Пришлось подцепить его щипцами, уронить и выругаться. Когда Грым выпрямился, обрубок ноги болезненно дёрнулся под одеялом.

— Очень смешно.

Тишина не согласилась и не возразила.

К вечеру Грым починил пластину и испортил два держателя. На следующий день потребовал старую ремонтную платформу: низкий корпус, четыре короткие опоры и простейший кристаллический контур. Никакой линзы, речевых схем и тем более крыльев.

— Хотите нового Писка собрать? спросил молодой мастер.

Грым так резко повернулся, что кресло ударилось о стол.

— Писка нельзя собрать.

Мастер побледнел.

Грым выдохнул и уже тише добавил:

— Он не чертёж. И не набор деталей. Принеси два малых реле и не задавай глупых вопросов. Первые дни машина только мешала. Левая опора запаздывала, захват ронял винты, а проверочный кристалл объявил исправной цепь, дымившуюся у всех на глазах. Грым разбирал корпус и каждый раз хотел спросить Писка, где ошибка.

На седьмой день платформа сама принесла ключ. Не тот.

— Начинаешь очень раздражать, сказал Грым.

— Уже достижение.

Платформа остановилась. Внутри дважды громко сработало реле.

Щёлк. Щёлк.

Грым замер. Звук совсем не походил на писк повреждённой звуковой схемы. И всё же тишина в мастерской отступила.

— Щёлк, значит.

Платформа снова щёлкнула, теперь один раз.

— Только попробуй оказаться таким же вредным, как предыдущая железка.

Два быстрых щелчка прозвучали почти возмущённо.

Грым хмыкнул. Потом провёл ладонью по лицу и долго сидел, глядя на низкую неуклюжую машину.

— Сразу договоримся, произнёс он.

— Ты не Писк. Я не стану делать из тебя Писка. Но если научишься подавать правильный ключ, уже как-то сработаемся.

Щёлк поднял захват, повернулся к полке и сбил на пол коробку с гайками.

Грым закрыл глаза.

— Ну да, конечно.

Он наклонился поднимать гайки. Щёлк тоже наклонился и столкнулся с ним корпусом.

Впервые после возвращения из Чёрной цитадели Грым рассмеялся не потому, что рядом ждали от него этого смеха.

* * *

Образ появился в часовне на третий день после похорон.

Серафима заметила его, когда пришла менять повязки раненым. На стене, где прежде висел знак Лирны, кто-то углём нарисовал лицо Лекса. Рисунок получился вообще неточным: слишком суровый взгляд, слишком длинные волосы. Вокруг головы шёл неровный золотой круг, выведенный краской с разбитого храмового щита.

Перед стеной горели свечи. Женщина в старом плаще стояла на коленях. Рядом лежала деревянная лошадка с отломанной ногой.Серафима поставила корзину с бинтами и сняла рисунок со стены.

— Не трогайте! женщина вскочила.

— Он спас нас.

— Спас.

— Тогда почему вы снимаете его лицо?

Серафима посмотрела на золотой круг. Ожоги под повязками снова заныли.

— Я снимаю нимб.

— Нам нужен тот, кому можно молиться. Старые боги либо умерли, либо пришли нас убивать. Кому теперь просить за детей?

Серафима подошла к скамье и подняла сломанную игрушку.

— Кто её сделал?

— Муж. До войны.

— Он жив?

Женщина покачала головой.

— Тогда отнесите лошадку в мастерскую. Её починят люди, которых он успел научить. Если ребёнок болен, идите к лекарю. Молитва не должна заменять помощь.

Она положила рисунок на стол.

— Снимите нимб, а не его лицо. Лекс не бог. Он человек, который спас нас. Поэтому мы обязаны не просить его сделать всё снова, а помнить, чего ему это стоило. И решать свои проблемы самим.

Женщина вытерла щёки рукавом.

— А свечи?

— Оставьте одну. Для тех, кого хотите помнить. Остальные отдайте в лазарет. Там ночью не хватает света.

К вечеру золотой круг с рисунка смыли. Само лицо осталось.

Через несколько дней Серафима принесла в часовню книги, лекарства и старую наковальню. На возражение писцов ответила, что раненым всё равно, где чинят их костыли, если чинят хорошо.

На отдельной подставке положили первый том «Пепельного пути». Люди приносили имена погибших, поправляли названия улиц, спорили о защитниках ворот. Серафима никого не прогоняла. Память, которую нельзя исправить, быстро становится удобной ложью.

Для большого полотна освободили всю дальнюю стену. Художник сначала изобразил Лекса одного у обелиска. Серафима заставила его отойти на несколько шагов и посмотреть на пустое место вокруг.

— Кто здесь должен стоять? спросил он.

— Те, без кого он бы не дошёл.

На угле появились очертания Грыма, Писка, Эриннии и Крэша. Потом, Серафимы и остальных спутников. За ними художник наметил стены четырёх городов и тысячи маленьких огней.