— За Писка.

После неё подошёл старый гоблин и поставил огонь за сына, погибшего в Механосе. Драконида назвала двоих братьев. Дворф, всю смену заваленной шахты. Женщина с Кристаллических полей оставила свечу возле старого знамени.

Огоньки множились. За ущелье. За ледяное плато. За Чёрную цитадель. За стены Шпиля, Пылающие степи и Великую кузницу. Пустой гроб принадлежал Лексу, но вокруг него постепенно собиралась память обо всех тех, кто не вернулся.

Кователь оставался в изображении Стальгорна среди остальных. Белого пламени вокруг него не было. Он не занял место впереди и не произнёс ни слова. Лирна тоже молчала. Сегодня боги слушали имена тех, кто погиб вместо них.

Когда люди отступили от помоста, Грым толкнул колесо кресла. Оно застряло в щели между плитами. Дворф выругался, дёрнулся ещё раз, но кресло только сильнее перекосилось.

Крэш молча подошёл, здоровой рукой приподнял колесо и поставил на ровный камень.

— Я сам, буркнул Грым.

— Конечно, ты всегда всё сам.

Драконид вернулся к Эриннии, не дожидаясь благодарности.

Грым добрался до гроба и развернул сложенный, помятый листок.

— Мне тут написали речь, сказал он.

— Даже несколько. Одну от дворфов, другую от мастеров Шпиля. Третью я написал сам ночью.

Он посмотрел на первые строки в тексте, скомкал лист и сунул под ремень кресла.

— Ничего из этого сейчас я не буду говорить.

Грым положил ладонь на старое знамя.

— Он назвал меня мастером. Теперь как-то придётся соответствовать.

С площади донёсся одинокий удар молота. Ему ответил Стальгорн: звук пришёл через кристалл с коротким запозданием. Грым дождался, пока гул утихнет, и коснулся плеча, на котором раньше сидел Писк.

— И ещё. Писк не был каким-то снаряжением. Не был моей вещью и не был полезной железкой, которую мы потеряли по дороге. Он был моим другом, он сам выбрал остаться. Я пытался вытащить его из обелиска. Не смог. Но окончательное решение принял именно он.

Грым повернулся к писцам.

— Запишите его среди героев последнего пути. И только попробуйте поставить рядом слово «механизм».

Один из писцов поднялся.

— Как записать полностью?

Грым нахмурился. Номер Писка был стёрт ещё до того, как маленький дроид очнулся. Имя, придуманное в мастерской, стало единственным, которое он признавал.

— Писк, ответил дворф.

— Просто Писк. Друг Лекса. Мой друг. Этого хватит.

Писец вывел имя на свободной строке. Последняя буква расплылась.

— Криво, заметил Грым.

— Переписать?

Дворф долго смотрел на пятно.

— Не надо. Он бы всё равно потребовал завести журнал исправлений.

В зале кто-то коротко хмыкнул. Грым тоже попытался улыбнуться, но лицо сразу дрогнуло. Он отвернулся к портрету.

Серафима встала рядом с ним.

— Я буду рассказывать, как раб с Кристаллических полей стал человеком, за которым пошли свободные народы. Как он боялся, ошибался, злился и исправлял собственные ошибки. Как спорил с друзьями и всё-таки слушал их. Как дошёл до Печати.

Она посмотрела на полотно.

— Я назову его Спасителем. Но каждый раз буду называть и тех, кто стоял рядом. Герой, оставшийся один в песне, уже неправда. За каждым героем есть его команда, друзья, семья.

Мать Иллария подвезла каталку Эриннии ближе. Защитница не смогла подняться. Лишь повернула голову к портрету.

— Он не давал мне имя, произнесла она. Голос был слабым, и люди у ворот подались вперёд, стараясь услышать.

— Не создавал меня. Не дарил мне душу. Он сделал другое: признал, что моя душа принадлежит только мне.

Её пальцы сжали край одеяла.

— Я буду защищать это право у других.

Крэш ударил здоровым кулаком в грудь и произнёс имя Лекса по обычаю своего прайда. Затем назвал погибших драконидов. После каждого имени на площади били хвостами по камню.

В первом кристалле поднялся Грук. Он перечислил орков, погибших в Механосе и на Последнем пути. Шило назвал гоблинов и людей. Ни разу не пошутил. Клык добавил тех, кто исчез на дорогах и чьих тел никто уже никогда не найдёт.

Голоса шли издалека, иногда захлёбывались треском, но ни одно имя не повторяли за них. Все слушали.

Лаэрон произнёс имена эльфийских магов. Терн и сильваны положили возле гроба живые ветви. В Стальгорне Хельга Стальная Коса ударила молотом за Кор-Дума и павших дворфов. Звук прошёл через второй кристалл, отразился от сводов Шпиля и вернулся к ней слабым эхом.

Мать Иллария вынесла медную храмовую чашу. В ней лежали деревянные бирки с коек лазарета Механоса. На каждой было вырезано имя человека, которого лечили под её присмотром. Среди них были жители города, бывшие должники, солдаты Рагнара и те, кто сражался против него. Когда Лекс вытащил Илларию из долговой ямы, она вернулась в лазарет и велела лечить всех, кого успевали принести.

Она прочитала имена тех, кого не смогла спасти, и положила бирки возле свечей.

— Для Лирны среди раненых не было чужих, сказала Иллария.

— Для меня теперь тоже не будет.

Эрвин запел старую ингрийскую песню. Айрин подхватила её. За ней, люди в зале, потом площадь и голоса из кристаллов.

Песня вышла неровной. Орки не попадали в мелодию. Дворфы слишком громко. Связь с Механосом запаздывала, и Шило всякий раз вступал позже остальных. Но никто не пытался остановить и начать заново.

Когда последний звук стих, Айрин поднялась на помост.

Она остановилась между портретом и открытым гробом. Подготовленную речь оставила в комнате. После Грыма читать написанные заранее слова казалось как-то неправильным.

— Пять дней назад Лекс спас Айрос, начала она.

— Но его путь начался не у Печати.

Айрин рассказала о Кристаллических полях. О рабе, который поднял других рабов и назвал их свободными, когда свободы у них ещё не было, о символе на руках первых освобожденных. О их клятве больше не вставать на колени. О возвращении Ингрии. О дорогах, которые привели его к дворфам, оркам, эльфам, сильванам и драконидам. О том, как он выступил против богов не потому, что считал себя сильнее, а потому, что никто не должен владеть чужой волей.

— Он дошёл до Печати и остался там, когда другого пути уже не было. Лекс спас Айрос. Этого нельзя забывать или стыдливо преуменьшать.

Она повернулась к полотну.

— Но если вы сделаете из него одинокого героя, то предадите правду. Рядом с ним шли Грым и Писк, Серафима и Эринния, Крэш, Клык, Шило, Грук, Молчун и те, чьи имена ещё впишут сюда. Пока они шли, Стальной Шпиль удерживали раненые. Механос держали те, кому уже некуда было отступать. Дворфы не отдали Великую кузницу. В Пылающих степях люди перевязывали тех, кого чёрный огонь успел отпустить. Тысячи удерживали этот мир, пока Лекс удерживал Печать.

Айрин говорила как королева: ровно, не позволяя голосу дрогнуть. Потом посмотрела на портрет, и правильные слова закончились.

— Он обещал мне вернуться. И впервые нарушил свое слово. Он не вернулся. Я очень злюсь на него за это. Но я так же горжусь им за это. Обе правды живут во мне одновременно. И это очень больно.

Ладонь легла на живот. Ребёнок шевельнулся, будто почувствовал прикосновение.

— Не думайте, что Лекс всю жизнь искал для себя красивую смерть. Он боялся снова потерять дом. Хотел увидеть нашего сына. Хотел спорить с Грымом в мастерской и слушать мои песни по вечерам. Однажды сказал, что мечтает прожить самый обычный день, когда ничего и никого не надо спасать и чинить до рассвета.

Она вспомнила остывшую кашу на столе и Лекса, рассуждавшего, что в такой день непременно проспит до полудня. Айрин тогда ответила, что он всё равно проснётся на рассвете, потому что услышит какой ни будь неправильно работающий механизм. Он не стал спорить.

Теперь эта глупая утренняя беседа болела сильнее любой клятвы.

— Не говорите, что ему было легко отдать свою жизнь. Не говорите, что он всегда шёл именно к этому. Он очень хотел жить. Поэтому цена его выбора так велика.