Серафима посмотрела туда, где за горизонтом осталось ледяное плато.

— Я чувствовала, как эта дрянь ползёт под его кожей. Как ищет дорогу к его сердцу. А я только держала линию и ждала, что она вот-вот порвётся.

— Не порвалась.

— Пока.

— Пока он жив. Остальное будем решать уже потом.

Серафима посмотрела на него, словно хотела спросить, верит ли он сам в то, что говорит. Лекс не отвёл взгляда. Этого ей хватило.

Эринния сидела рядом. Она не просила проверить трещину, но, когда Лекс поднял ремень на её плече, не возражала. Чёрная ветвь стала шире. От неё расходились тонкие линии, похожие на следы копоти. Золотые жилки вокруг мерцали медленно, с длинными паузами.

— Выдержу, сказала Эринния.

— Это ты сама так решила или Писк?

— Я.

— Тогда пусть он тоже проверит.

Писк уже бежал к ним. Грым остался у камня с раскрытым протезом и недовольно посмотрел ему вслед.

— А как же ремонт?

— Состояние Эриннии имеет более высокий приоритет.

— Предатель.

Дроид поднял сканер. Луч прошёл по плечу Эриннии, задержался возле чёрной трещины.

— Увеличение на четыре целых две десятых доли процента. Восстановление золотого контура немного замедлено. Немедленного разрушения не прогнозируется.

— Хорошо, сказала Эринния.

— Слово «немедленного» означает…

— Я знаю, Писк.

Она опустила ремень и снова села возле Серафимы.

Молчун вернулся с края лагеря.

— Следов нет. На камне вообще ничего не живёт. Первый караул мой. Потом разведчики по очереди. Остальные спят.

Молодой разведчик открыл рот, но старший бросил ему свёрнутый плащ.

— Ложись. Хочешь не уснуть на посту, поспи сейчас.

— Я не усну.

— Это мы ещё посмотрим. Ложись.

Разведчик поймал плащ и послушался. Старший лёг рядом, не выпуская оружия, и сразу же закрыл глаза. Молодой ещё раз проверил тетиву арбалета.

— Разбудишь меня через два часа, сказал Лекс.

— Нет.

— Это приказ.

— Тогда разбудит он, Молчун показал на орка.

— Я точно забуду.

Орк поднял обе ладони.

— Я тоже такой забывчивый.

Лекс хмуро посмотрел на обоих. Спорить совсем не хотелось. В другой день он бы настоял на своем. Сейчас позволил им сделать вид, что они победили в этом споре.

Огонь всё-таки развели.

Не костёр, слишком опасно. Орк раскрошил в металлическую чашу сухой топливный брикет и поджёг. Пламя поднялось на ладонь, без дыма и почти без запаха. Его хватало, чтобы подогреть воду и увидеть лица сидящих рядом.

Ели молча. По куску сушёного мяса, по куску жёстких лепёшек. Орк разломил последнюю на девять частей, подумал и отщипнул маленький десятый кусок.

— Дроидам еда не требуется, сообщил Писк.

— Знаю. Но ты весь день считал себя отдельно.

Писк посмотрел на кусок и аккуратно убрал его в гнездо на корпусе.

Куски получились неровными. Самый большой остался в центре. Орк подвинул его к молодому разведчику, тот, к дворфу, дворф, к Серафиме. Она покачала головой. Лепёшка вернулась к орку.

— Безнадёжные, пробормотал он.

Орк разломил кусок пополам и положил одну часть разведчику, вторую, дворфу. Возражать никто не стал.

Дворф к еде не притронулся, пока в третий раз не проверил замки глушителя. Возвращаясь к огню, он споткнулся на ровном месте и сердито посмотрел на камень, словно тот сделал это нарочно. Пальцы у него дрожали. Заметив взгляд Лекса, дворф сжал их в кулак.

— Я не замёрз, предупредил он.

— Я и не спрашивал.

— Вот и правильно.

Он сел между глушителями, отломил от своей половины небольшой кусок и начал жевать. Медленно, с закрытыми глазами.

После еды люди разошлись. Молчун занял место у восточной плиты. Разведчики легли рядом с оружием. Орк укрыл турель плащом и устроился у неё, положив топор под голову. Дворф ещё несколько минут проверял глушители, затем заснул, не снимая перчаток.

Грым остался у огня.

Протез снова был собран. Он работал, но при каждом движении правого поршня внутри что-то сухо щёлкало. Грым протирал металлические пластины краем тряпки, хотя на них уже не осталось ни пепла, ни масла.

Писк сидел перед ним. Погнутый палец манипулятора Грым выправил, но соединение ещё требовалось закрепить. Тонкая проволока дважды выскальзывала из уставших пальцев дворфа.

Лекс опустился рядом.

— Дай.

— Сам справлюсь.

— Да, да, конечно.

Грым помолчал, потом протянул ему клещи. Лекс удержал проволоку, пока дворф затягивал соединение. Писк пошевелил пальцами. Один двигался чуть медленнее остальных, но больше ни за что не цеплялся.

— Функциональность восстановлена на девяносто один процент.

— Остальные девять починишь сам, отозвался Грым.

Писк перебрался ближе и положил манипулятор ему на плечо.

Грым не отшутился. Он смотрел в маленькое пламя. На его коленях лежал молот Кор-Дума. Потёртая рукоять блестела там, где её десятилетиями сжимала широкая ладонь старого мастера.

— Когда отец погиб, неожиданно сказал Грым.

— Я думал, что уйду следом.

Лекс не ответил. Грыму не требовался ответ. Ему нужно было выговориться.

— Не сразу. Сначала я очень злился. На него. На себя. На весь проклятый Шпиль. Он обещал, что мы ещё поспорим о закалке звёздного железа. А потом взял и погиб, будто решил оставить за собой последнее слово.

В пламени лопнул маленький уголёк. Искра поднялась и погасла.

— Он был всем для меня, продолжил Грым.

— Научил меня держать молот. Слышать металл. Не выбрасывать испорченную заготовку, пока не понял, где ошибся. Ругал, когда я спешил. Ругал, когда медлил. Ругал просто для порядка.

— Это он умел, подтвердил Лекс

Грым коротко усмехнулся.

— Я всё время пытался доказать, что достоин быть его сыном. А потом Писк показал записи. Восемьдесят три часа. Почти в каждой отец либо говорил обо мне, либо ругал меня прямо в микрофон. И я понял: он никогда не ждал от меня каких-то доказательств. Только я желал что-то доказывать.

— Кор-Дум это знал.

— А я, нет. Только сейчас до меня дошло.

Грым провёл большим пальцем по вмятине на бойке.

— Если я там останусь… Если завтра…

— Не начинай.

— Ты сам всегда так говоришь.

— Поэтому знаю, насколько это плохая привычка.

Грым поднял на него глаза.

— Я просто…, Грым сжал рукоять молота.

— Спасибо, Лекс. Пока могу сказать. Отец научил меня ковать. А ты… ты почему-то решил, что я смогу сделать то, чего до меня никто не делал. Я тогда подумал, что ты совсем спятил. А потом и сам в себя поверил.

Лекс посмотрел на стальной протез. Три дня назад Грым не умел на нём стоять. Сегодня он удержал два глушителя, восстановил поле под атакой и не позволил отряду окончательно рассыпаться.

— Кор-Дум был лучшим дворфом, которого я знал. «И самым невыносимым», сказал Лекс.

— Он принял меня, когда остальные видели только человека, раба и слишком наглого чужака. Спорил со мной обо всём. А когда становилось особенно плохо, всегда оказывался рядом.

Грым сморгнул и отвернулся к огню.

— И он знал, кого вырастил. Не думаю, что Кор-Дум оставил тебе молот, чтобы ты всю жизнь перед ним оправдывался. Просто… куй дальше, Грым. По-своему. Ему бы этого хватило.

— Он бы сказал, что по-своему у меня получается криво.

— Потом забрал бы заготовку, всю ночь исправлял и утром заявил, что только показал правильный способ.

Грым рассмеялся. Тихо, сдавленно. Смех оборвался, и дворф быстро вытер лицо рукавом.

Писк сильнее прижал манипулятор к его плечу.

— Друг Грым не один.

Грым накрыл металлические пальцы ладонью.

— Знаю, железка. Без тебя я бы совсем пропал.

— Вероятность высокая.

— Вот сейчас всё взял и испортил.

— Уточнил.

Лекс вернул клещи Грыму и поднялся. Оставил их вдвоём у огня: дворфа, дроида и молот, в котором всё ещё жила память о руках Кор-Дума.

Серафима не спала.

Она сидела за крайней плитой, завернувшись в плащ, смотрела вверх. Здесь Буря уже осталась позади. Небо было тёмным и почти чистым. Звёзды казались слишком резкими, будто холод Запретных земель приблизил их к земле.