Это началось в восточных туннелях, самых глубоких, самых старых, пробитых ещё при основании Стальгорна. Куда уже почти никто не ходил. Сначала по камню побежал иней. Тонкий, едва заметный, он покрывал стены, как седина покрывает голову старика. Дворфы, работавшие в тех туннелях, замечали его, но не придавали значения, зима в горах сурова, и холод проникает даже под землю.

Но иней не таял. Он становился только толще. Он превращался в лёд. И из этого льда, словно из коконов, начали выходить они.

Ледяные девы. Прекрасные, пустоглазые, с руками, которые замораживали всё, к чему прикасались. Они не шли, скользили по полу, и там, где они проходили, камень трескался от холода, а воздух становился таким густым, что каждый вдох обжигал лёгкие.

Силь'Ара вела их. Её корона из острых ледяных осколков сияла в темноте, и в каждом осколоке содержался чей-то застывший крик. Она улыбалась, тонко, почти ласково, её улыбка была страшнее любого оскала. Она не спешила. Она наслаждалась.

А с запада, из старых шахт, поднимался Морбус.

Он не шёл, ног то не было, он тёк. Его тело, гора разлагающейся плоти, с которой капала гнойная слизь, заполняло туннели, как живое болото. Время от времени из его массы вытягивались корчившиеся от боли и ужаса лица. Лица дворфов, поглощённых им несколько минут назад. Их рты открывались в беззвучном крике, их глаза, полные ужаса, на мгновение обретали форму, а потом снова растворялись в гниющей массе. Морбус не просто убивал. Он коллекционировал. Каждый поглощённый им защитник становился частью его, и их предсмертные муки питали его, как ничто другое.

Там, где он проходил, металлические опоры рассыпались ржавчиной. Каменные своды покрывались плесенью. Оружие, оставленное на стенах, превращалось в труху. Морбус смеялся, булькающим, влажным смехом, его смех эхом разносился по туннелям.

Кователь встретил их в главном зале.

Он принял форму могучего кузнеца, выше самого высокого дворфа, с молотом, который пылал огнём горна. Его глаза горели, а борода, казалось, была выкована из расплавленной меди. Он не сказал ни слова. Он просто поднял молот.

И ударил.

Первая ледяная дева, попавшая под удар, разлетелась на тысячу осколков. Вторая, попытавшаяся заморозить его руку, была просто сметена в сторону. Но Силь'Ара не останавливалась. Она посылала всё новых и новых ледяных дев, и холод всё усиливался. Дворфы, сражавшиеся рядом с Кователем, чувствовали, как их бороды покрываются инеем, а пальцы, сжимающие топоры, немеют.

Кор-Дум командовал обороной в восточном крыле. Его рана всё ещё давала о себе знать, но он забыл о ней. Он стоял в центре строя, раздавая приказы, его голос, хриплый и низкий, перекрывал звон стали.

— Держать проход! Не давайте им пройти к жилым залам! Там женщины и дети! Хельга — закладывай взрывчатку, нужны обвалы! Отрезай им путь!

Хельга Стальная Коса, глава клана Глубинных Странников, уже работала. Её дворфы закладывали взрывчатку в старые, давно заброшенные туннели, обрушивая своды и отрезая тварям путь. Один за другим проходы исчезали в облаках пыли и каменной крошки. Но твари находили новые. Они лезли из каждой щели, из каждой трещины, из каждого старого колодца.

Морбус прорвался в западное крыло. Его тело, заполнившее туннель, выдавило дверь, ведущую в жилые залы. Дворфы, охранявшие вход, попытались остановить его, их топоры вязли в гниющей плоти, не причиняя вреда, но он просто поглотил их. Растворил. Превратил в такую же гниющую массу, какой был сам. И через мгновение их лица скажённые, беззвучно кричащие, проступили на его поверхности, чтобы затем снова исчезнуть.

— Огонь! закричал Кор-Дум.

— Жгите его! Огнем!

Дворфы бросили в Морбуса зажигательные бомбы, глиняные горшки, наполненные горючей смесью. Гниющий Лорд взревел от боли, впервые за всё время, когда пламя охватило его тело. Он отступил, оставляя за собой дымящийся след. Но он не был повержен. Он просто перегруппировывался. И Кор-Дум знал: он вернётся.

А сверху, из главного зала, всё ещё доносились удары молота Кователя. Он не останавливался. Он не мог остановиться. Он был богом в которого верили люди и дворфы, и он был последней линией их обороны.

В Стальном шпиле Лекс стоял на стене и смотрел на север. Ожидая врага.

Он знал, что они придут. Знал с того самого момента, как Архитектор доложил о возмущениях эфира. Знал, что Механос и Стальгорн уже под ударом, кристалл-связка на его запястье вибрировал, передавая обрывки докладов. Но он не мог им ничем помочь. Он мог только ждать. И надеется, что все выстоят, не опустят руки.

И они пришли, не заставили себя слишком долго ждать.

Сначала он увидел их даже не глазами, а эфирным зрением. Огромная, пульсирующая масса боли, надвигающаяся с севера. Она была похожа на грозовую тучу, только тучи не выбрасывают такие эманации голода. Она состояла из тысяч, десятков тысяч мелких существ, каждое из которых было сгустком чистой агонии.

Демоны боли. Слуги Матери Скорби.

Они лезли на стены, как муравьи. Маленькие, юркие, с острыми жалами, они находили малейшие щели в кладке и просачивались сквозь них. Их укусы не убивали, они причиняли дикую боль. Такую боль, от которой даже самые стойкие воины падали на колени и кричали, не в силах сражаться.

А над ними, в сером зимнем небе, парил Жнец Душ.

Он не атаковал. Он просто висел там, огромный и неподвижный, его коса длинная, изогнутая, с лезвием из чистого эфира медленно описывала круги. Каждый раз, когда кто-то умирал на стенах, на улицах, в лазарете, его душа устремлялась вверх, к косе, и исчезала в ней. И каждый раз лезвие становилось чуть ярче. Чуть острее. Чуть голоднее. А сам Жнец словно становился немного плотнее. Реальнее. Он втягивал в себя жизни, как паук втягивает в себя соки из пойманных мух, и с каждой новой жертвой его присутствие ощущалось всё тяжелее.

Жнец считал. Он всегда считал.

— Крохи и Гром-палки — огонь! — крикнул Лекс.

Миномёты и пушки ударили одновременно. Снаряды взмыли в воздух и обрушились на наступающих демонов, разрывая их в клочья. Но на место каждого убитого демона приходили двое новых. Мать Скорби не знала усталости. Она просто рожала новых тварей, и они шли. Бесконечным, неостановимым потоком.

Айрин была на нижних ярусах. Она командовала обороной, резервом, который должен был вступить в бой, если стены падут. Её корона из звёздного железа мерцала на голове, а меч, который она сжимала в руке, был готов к бою. Она стояла в центре строя, и её присутствие вдохновляло бойцов не меньше, чем оружие.

— Держать строй! кричала она.

— Не размыкать рядов! Они не пройдут!

Грым и Писк управляли турелями на верхних башнях. Турель М-7, та самая, что пробила ворота Шпиля, теперь работала без остановки, выкашивая демонов десятками. Но даже она не могла остановить их всех. Демоны лезли снизу, с флангов, с тыла. Они были повсюду.

Серафима была в лазарете. Её искра золотая, тёплая, живая исцеляла раненых, одного за другим. Но раненых было слишком много. Она работала без остановки, её лицо, обычно спокойное, было покрыто испариной. Она чувствовала, как силы покидают её, но даже не думала останавливаться.

Эринния вышла вперёд. Она встала между демонами и ранеными, раскинула руки, и вокруг неё развернулся золотой щит. Полупрозрачный, мерцающий, он закрывал проход, и демоны боли, бросавшиеся на него, отскакивали, как от стены. Их жала не могли пробить эту защиту. Их боль не могла достичь тех, кто был за ней.

Жнец Душ заметил её. Он медленно, величественно повернул голову, его пустые глазницы уставились на Эриннию. Он узнал её. Бывший аватар Нергал. Та, что была тьмой, а стала светом. Та, что бросила вызов самой Пустоте.

Он начал приближаться.

Эринния видела его приближение. Её золотая жилка пульсировала чаще, быстрее, но она не отступила. Она стояла, раскинув руки, и её щит держался.

— Я, защитница, прошептала она.

— Я не отступлю. Что бы не произошло.