— А если станет? — спросил Радим, и в его голосе прозвучал настоящий страх.

— Тогда мы будем действовать иначе, — жёстко ответил Ольгерд, в его глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное.

В комнате повисла тишина. Лампы потрескивали, тени на стенах дрожали. Радим молчал, но его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Он помнил. Помнил, как сам стоял перед Айрин на коленях, ожидая казни за предательство. Помнил, как она посмотрела на него — не с ненавистью, а с глубоким разочарованием во взгляде. Помнил её слова: «Я прощаю тебя. Но запомни этот день. Второго шанса не будет».

Он получил второй шанс. И теперь этот второй шанс требовал от него принять решение, от которого внутри всё переворачивалось.

— Ты хочешь что-то сказать, Радим? — спросил Ольгерд, заметив его состояние.

— Нет, — ответил Радим хрипло. — Пока нечего.

Ольгерд прищурился, но ничего не сказал. Он повернулся к остальным.

— Тогда решим так. Мы начинаем вербовать сторонников. Тихо, осторожно, среди тех, кто помнит старые порядки. Тех, кто понимает, что чужаку не место на троне Ингрии. А когда нас будет достаточно, мы пойдём к Айрин и предложим ей... восстановить справедливость.

— А если она откажется? — спросил Бранислав, коренастый мужчина с лицом, изуродованным шрамом.

— У неё не будет выбора, — жёстко ответил Ольгерд, снова ударив кулаком по бочке.

Радим резко поднял голову.

— Ты говоришь об ультиматуме? Своей королеве?

— Я говорю о спасении нашего народа, — жёстко ответил Ольгерд, и его голос задрожал от ярости. — Или ты забыл, что сделали эльфы с Ингрией? Забыл, как горела столица? Забыл, как твою жену и детей убили на твоих глазах?

Радим вздрогнул. Его лицо побледнело, а в глазах вспыхнула острая боль.

— Я ничего не забыл, — прошептал он сдавленным голосом.

— Тогда помни: мы боремся за то, чтобы Ингрия снова стала Ингрией. Не придатком к армии чужака, не провинцией в его империи. Настоящей Ингрией. Свободной. Сильной. Нашей.

Радим ничего не ответил. Он опустил голову и снова уставился в пол, чувствуя, как внутри всё горит от стыда и страха.

Вербовка началась на следующий день.

Ольгерд и его люди действовали очень осторожно, исподволь. Они не ходили по улицам с громкими речами, не призывали к бунту. Они просто говорили. Тихо. Доверительно. С теми, кто был недоволен, кто боялся, кто сомневался.

«Лекс — чужак, — шептали они в тёмных углах, у походных костров, в очередях за едой. — Он не знает наших обычаев. Он не чтит Кователя. Он ведёт нас от битвы к битве, и сколько ещё наших погибнет ради его сомнительных целей? Ингрией должен править ингриец. Айрин — наша королева, но она слишком слушает и доверяет мужу. Совет должен вернуть себе законное право голоса. Тогда мы сами будем решать свою судьбу».

Некоторые слушали и соглашались. Старый охотник, потерявший сына в битве за Механос, угрюмо кивал: «Чужак ведёт нас на смерть. Ради чего? Ради его мести богам?» Молодой парень, который никогда не знал свободной Ингрии, сжимал кулаки: «Мой отец погиб за короля Харальда. А теперь нами командует какой-то непонятный инженер из другого мира?» Женщина, чей муж был ранен при штурме Шпиля, плакала: «Я не хочу, чтобы мои дети выросли под властью чужака».

Но были и те, кто отказывался. Резко, твёрдо, без колебаний.

— Вы что, с ума сошли? — рявкнул на Ольгерда один из сталкеров Клыка, когда тот попытался заговорить с ним. — Лекс спас нас всех. Он освободил души на Полях. Он взял Шпиль. А вы тут заговоры плетёте, как какие то эльфийские крысы?

— Он чужак, — повторил Ольгерд.

— Я вижу, что он рискует жизнью ради нас каждый день, — отрезал сталкер. — А ты сидишь в тепле и шепчешься по углам. Кто из вас больше ингриец, а?

Ольгерд не стал спорить. Он просто развернулся и ушёл, запомнив лицо отказавшегося. Пригодится.

А третьи — и таких было больше всего — слушали молча, не говоря ни «да», ни «нет». Они боялись. Боялись эльфов, боялись богов, боялись войны. Они хотели мира и не знали, кому верить. Ольгерд понимал: эти люди не станут союзниками, но и врагами не станут. Они будут ждать, пока кто-то не победит, и присоединятся к победителю. Так было всегда.

Через несколько дней к Эрвину пришла женщина.

Она была одной из тех, кто прибыл с южными беженцами, — молодая вдова с двумя детьми, тихая и незаметная. Она попросила о разговоре наедине, и когда они отошли в сторону, заговорила быстро, сбивчиво, оглядываясь по сторонам.

— Они вербуют людей, — прошептала она. — Старейшины. Ольгерд и его люди. Они говорят, что Лекс — чужак и что Совет должен править вместо него. Они предлагали моему брату присоединиться. Он отказался, но я слышала их разговор. Они сказали, что, если Айрин не согласится на их условия, они... они заставят её силой.

Эрвин выслушал её молча не перебивая, только его лицо становилось всё мрачнее.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да, — ответила женщина. — Я боюсь. У меня дети. Если начнётся смута...

— Не начнётся, — твёрдо сказал Эрвин. — Ты правильно сделала, что пришла. А теперь иди и никому не говори об нашем разговоре. Я сам разберусь.

Женщина кивнула и исчезла в толпе. Эрвин постоял ещё минуту, глядя ей вслед, потом развернулся и быстрым шагом направился к башне, где находились королевские покои.

Айрин выслушала его в полном молчании.

Она сидела в кресле, которое когда-то принадлежало наместнику Магистериума, — массивном, с высокой спинкой и подлокотниками в виде драконьих голов. Корона из звёздного железа мерцала на её голове. Она выглядела уставшей — последние недели были тяжёлыми, — но в её глазах горел всё тот же самый огонь, который Эрвин видел ещё в её отце. Внутри неё кипела еле сдерживаемая ярость, смешанная со страхом за ребёнка.

— Значит, заговор, они ни как не уймутся — произнесла она, когда Эрвин закончил. — Прямо здесь, в Шпиле. Пока мы готовимся к войне с Пустотой, мои собственные старейшины плетут интриги за моей спиной.

— Да, госпожа.

— И Ольгерд — главный зачинщик?

— Похоже на то.

Айрин замолчала, глядя в окно. Там, за толстыми каменными стенами, падал снег — крупный, тихий, укрывающий город белым покрывалом. Где-то внизу слышались голоса — люди работали, строили, готовились к войне. Они не знали, что пока одни трудятся ради общего дела, те, кому они доверяют, плетут заговор у них за спиной. Её рука инстинктивно легла на живот, защищая будущего сына.

— Что ты хочешь делать? — спросил Эрвин.

Айрин повернулась к нему. Её лицо было спокойным, но в голосе звучала сталь, а внутри бушевал настоящий шторм.

— Пусть соберутся. Все. В главном зале. Я приду к ним сама.

— Госпожа, это может быть опасно. Если они решатся на крайние меры...

— Они не решатся, — ответила она, хотя внутри всё дрожало от гнева и тревоги за ребёнка. — Они думают, что я слабая. Они думают, что я — просто беременная женщина, которую можно использовать, как марионетку. Они забыли, что во мне течёт кровь Харальда. Они забыли, что я прошла через Кристаллические поля, через битву за Механос, через штурм Шпиля. Они забыли, кто я такая! что я их законная — королева.

Она повернулась к двери.

— Передай им, Эрвин. Завтра, в полдень, в главном зале. Пусть придут все — и те, кто верен, и те, кто сомневается, и те, кто предал. Я хочу, чтобы они видели.

— Что видели?

— То, что и должны видеть! Свою королеву.

Ночь перед встречей Айрин провела без сна.

Она сидела в их с Лексом комнате, у окна, смотрела на падающий снег, одной рукой постоянно поглаживая живот. Лекс лежал на постели, но также не спал — он чувствовал её напряжение.

— Ты уверена, что хочешь сделать это сама? — спросил он.

— Да муж мой. — Она покачала головой. — Это моё дело. Мой народ. Моя корона. Если я приду с тобой, они скажут: «Вот, мы же говорили — она слушает только чужака». Я должна сделать это одна. Ради нашего сына.