Айрин встречала каждую группу лично. Она не могла поступить иначе — не хотела иначе. Это был её народ. Её кровь. Её ответственность. Она стояла у ворот, несмотря на холод, несмотря на усталость, несмотря на протесты Серафимы, которая умоляла её поберечь себя и ребёнка. Она пожимала руки мужчинам, обнимала женщин, гладила детей по головам. Она старалась запоминать имена. Спрашивала, откуда они, как добрались, нужна ли им какая-то помощь на данный момент. И каждому, кто опускался перед ней на колени, она говорила одно и то же: «Встаньте. Мы — свободный народ».

Эрвин стоял на стене и считал. Он так же делал это каждый день, с самого первого прибытия, и каждый раз его губы шептали одни и те же слова раз за разом. Сначала — «Восемьсот». Потом — «Полторы тысячи». Потом — «Две тысячи двести». А потом, когда в город вошла колонна из южных равнин — почти семьсот человек, которые шли пешком две недели, — он замолчал и долго не мог произнести ни одного слова.

— Четыре тысячи, — прошептал он наконец. — Господи... Больше четырех тысяч.

Клык, стоявший рядом, хлопнул его по плечу.

— И это ещё не все, старик. Гонцы говорят, с севера идут ещё.

— Ещё? Боже! — Эрвин покачал головой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я думал, нас осталось всего не больше тысячи. Думал, что мы — последние. А нас... четыре тысячи.

— Выжили, — сказал Клык. — Вы, ингрийцы, живучие, как тараканы.

Эрвин усмехнулся, но в его глазах стояли слёзы.

Прибывших расселяли по всему Шпилю. Нижние ярусы, которые ещё недавно были полем боя, теперь превратились в огромный лагерь. Повсюду горели костры, дымились походные кухни, сушилась одежда. Дети бегали между палатками, играя в догонялки и прятки. Женщины стирали бельё в больших чанах с горячей водой, которую грели на кострах. Мужчины чинили оружие, мастерили мебель, укрепляли стены. Старики сидели у огня и рассказывали истории — о той старой Ингрии, о короле Харальде, о битвах, которые они ещё помнили. Молодёжь слушала их, затаив дыхание.

Айрин ходила среди них каждый день. Она не просто появлялась на балконе, чтобы помахать рукой, — она спускалась вниз, в самое сердце к своему народу. Садилась у костров, пробовала еду из общего котла, слушала жалобы и просьбы. Она была королевой, но не пряталась за стенами тронного зала. Она была одной из них.

Однажды вечером, когда солнце уже садилось за горы, она сидела у костра с группой женщин, которые шили одежду для новорождённых. Их было пятеро — все разного возраста, от молодой девушки, которая ждала первенца, до седой старухи, которая приняла на руки не один десяток младенцев. Они смеялись, переговаривались, делились новостями. Айрин слушала их и улыбалась, чувствуя, как внутри разливается тёплое, почти забытое ощущение дома.

— Ваше Величество, — обратилась к ней одна из женщин, — а правду говорят, что ваш муж — Наследник Древних? Что он может говорить с машинами?

— Правда, — ответила Айрин.

— А что он освободил заточённые души на Кристаллических полях?

— Да.

Женщина ненадолго замолчала, переваривая услышанное. Потом всё же тихо произнесла:

— Мой муж погиб на этих полях. Десять лет назад. Я знала, что его душа так и осталась там, запертая в кристалле. Обречённая на вечные муки. А теперь... теперь он свободен.

Айрин взяла её за руку, чувствуя, как у самой щиплет глаза.

— Он свободен. Они все свободны. Они обрели покой.

Женщина заплакала — тихо, беззвучно, только слёзы текли по её щекам. Айрин обняла её крепко и держала так, пока та не выплакалась. Остальные женщины молчали, не смея нарушить момент обретения успокоения и счастья. Но и в их глазах тоже стояли слёзы.

Воссоединение семей было, пожалуй, одним из самых трогательных моментов. Люди, которые не видели друг друга много лет, которые считали своих близких уже давно погибшими, вдруг находили их среди прибывших. Братья обнимали братьев. Матери находили детей, которых считали потерянными уже навсегда. Мужья и жёны, разделённые войной, падали друг другу в объятия и уже не могли разжать рук, рыдая от счастья и боли одновременно.

Эрвин видел это каждый день. Он стоял у ворот и смотрел, как люди плачут от счастья, и его собственное сердце, закалённое годами войны и потерь, сжималось от этих сцен. Он вспоминал свою жену, своих детей, которые погибли еще при падении Ингрии. Их уже не вернуть. Но эти люди — они вернулись. Они нашли друг друга, у них есть шанс начать все заново. И это было великое чудо.

Однажды к нему подошёл старый воин, которого он знал ещё по службе при дворе Харальда. Его звали Радмир. Они вместе сражались при осаде столицы, вместе отступали, вместе потеряли всё. Эрвин думал, что Радмир погиб — не видел его с того самого дня, как пала Ингрия. А теперь он стоял перед ним, весь седой, израненный, но всё же живой.

— Радмир, — прошептал Эрвин дрожащим голосом. — Ты жив.

— Как видишь старина, — усмехнулся тот. — Хотя пару раз и был на волосок от смерти.

Они обнялись — два старика, прошедшие через ад и выжившие. И в этом объятии было больше чувств, чем в любых словах сказанных при встрече старых друзей.

А по вечерам, когда работа уже затихала и город погружался в сумерки, ингрийцы пели.

Сначала кто-то затягивал старую песню — «Волки севера, встаём из тьмы», — её подхватывали десятки голосов. Потом следом запевали другую — «Кузнец своего счастья», — и её тоже подхватывали. Песни звучали над Шпилем каждую ночь, в них была вся боль, вся надежда, вся вера народа, который так упорно отказывался умирать.

Одним вечером, когда луна уже взошла над горами, Айрин вышла на балкон и тоже запела вместе со всеми. Её голос — чистый, сильный, — вплёлся в общий хор, и на мгновение все замолчали, слушая только её. А потом подхватили с новой силой, и песня взмыла в небо, к звёздам, к богам, к предкам, которые смотрели с гордостью на них из-за грани.

Эрвин, стоявший у стены, слушал и плакал. Он не стыдился этих слёз. Он ждал этого момента много лет.

— Больше четырех тысяч, — прошептал он. — Господи... Четыре тысячи.

А песня всё продолжала звучать.

На третью неделю, когда поток прибывших начал потихоньку иссякать, Айрин собрала всех ингрийцев на главной площади Шпиля. Они стояли плотно плечом к плечу, заполнив всё пространство от фонтана до стен, но никто даже и не думал жаловаться на тесноту. Они все в этот момент чувствовали не дискомфорт, а единство и общность народа. Плечом к плечу. Более пяти тысяч человек — мужчины, женщины, дети, старики. Пять тысяч причин, по которым стоило бороться. Пять тысяч надежд на будущее.

Айрин вышла на балкон. На ней было то же простое платье, что и в день коронации. Корона из звёздного железа неизменно мерцала на её голове. Живот, теперь уже большой, седьмой месяц, был виден всем.

А ветер, холодный и сильный, трепал её волосы, но она всё так же стояла прямо и гордо.

— Мой народ, — сказала она, её голос разнёсся над всей площадью, отражаясь от каменных стен, и каждый мог услышать её, не прилагая усилий. — Десять лет назад Ингрия пала. Десять лет нас убивали, преследовали, стирали из памяти мира. Десять лет мы прятались в лесах, в пещерах, в подвалах, ожидая смерти. Нас почти уничтожили, нас осталось не так много, как изначально. Но мы всё же выжили. Мы выстояли. Мы смогли сохранить свою веру, свою память, свою кровь.

Она замолчала на мгновение, обводя взглядом толпу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Сегодня нас здесь более пяти тысяч. Пять тысяч — это не просто какое-то число. Это те, кто прошёл через ад и не сломался. Те, кто сохранил надежду, когда надеяться было почти не на что. Те, кто не потерял веру, что однажды мы снова станем единым народом. И вот этот день настал.

Она подняла руку, и корона на её голове вспыхнула ярче.

— С сегодняшнего дня нет больше беглецов. Нет больше изгнанников. Нет больше рабов. Мы — как и ранее свободный народ. Мы — Ингрия. И мы никогда больше не встанем на колени.