— Зачем?

— Потому что ты искупил вину на поле боя. — Айрин смотрела ему прямо в глаза. — Ты сражался. Ты не бежал. Ты стоял с нами до конца. Этого достаточно. Сейчас у нас каждый человек на счету.

— Я пытался убить Лекса, — глухо сказал Радим. — Я предал тебя. Твою корону. Твою веру.

— Знаю. И ты ответишь за это. Но не сейчас. — Айрин сделала шаг назад, освобождая проход. — Сейчас ты нужен мне живым. Ингрии нужен каждый, кто способен держать оружие.

Радим посмотрел на свои руки — на шрамы, на засохшую кровь под ногтями.

— Я не прошу прощения, — сказал он. — Слова ничего не стоят. Но я прошу дать мне возможность искупить вину делом. До конца.

— Ты уже начал искупать, — ответила Айрин. — Но, если предашь снова — убью сама. Без суда, без пощады.

Радим кивнул. Один раз — коротко, по-военному.

— Спасибо.

Он вышел в коридор, щурясь от яркого света. Там, у лестницы, стоял Яромир. Старый воин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом перевёл глаза на Айрин.

— Ты уверена, принцесса?

— Я уверена, что война не окончена, — ответила она. — Что каждый, кто готов сражаться за Ингрию, заслуживает шанса.

Яромир сплюнул, но ничего не сказал. Радим прошёл мимо, не глядя на него, направился в главный зал — медленно, хромая, но с прямой спиной.

Терн пришёл, когда солнце уже почти поднялось над стенами.

Сильван появился из редеющего утреннего тумана бесшумно, как всегда. Его лицо, похожее на кору древнего дуба, было непоколебимо спокойным, в глазах мерцал мягкий зелёный свет. Он не поклонился, не произнёс приветственных слов — просто встал посреди двора, скрестив руки на груди, и замер в ожидании.

Люди расступались перед ним — кто с опаской, кто с любопытством. Лаэрон, стоявший у входа в кузницу, шагнул навстречу.

— Терн. Лес прислал тебя?

— Лес слышал, — ответил сильван. Его голос звучал как шелест листвы. — Лес видел. Ваша победа отозвалась даже в самых глубоких корнях. Нергал изгнана, и её тень больше не падает на наши рощи.

— Мы рады, что лес на нашей стороне, — сказал Лекс, подходя ближе.

— Лес не на чьей-либо стороне, — покачал головой Терн. — Лес просто есть. И он помнит. Вы спасли мир от тьмы — пусть не навсегда, но на время. Сильваны не будут воевать на чьей-либо стороне, но мы не забудем этого.

Он перевёл взгляд на Айрин. У её пояса висел мешочек с Мохом Кроны — тот самый, что он подарил ей в Лесном дворце.

— Я вижу, мой дар пригодился, — сказал Терн. — Мох Кроны отгоняет эфирных тварей. Пока он с тобой, мелкие порождения тьмы не посмеют приблизиться. Береги его. Он — частица леса, которая теперь с вами.

Айрин коснулась мешочка.

— Спасибо, Терн.

Сильван кивнул — и исчез так же бесшумно, как появился. Только лёгкий аромат лесной свежести напоминал о том, что он здесь был.

К полудню дозорные заметили движение на горной тропе.

— Неужто опять наёмники! — крикнул кто-то со стены. — Идут от Механоса.

Проверив, кто такие, их пропустили в крепость, конечно, не всех, а только представителей. Но окружили с оружием наготове и нацеленными арбалетами. Ещё была свежа память о предательстве.

В ворота входили люди. Не наёмники — добровольцы. Ремесленники с мозолистыми руками, лекари с сумками, полными трав и бинтов, крепкие парни с самодельными копьями и топорами. Их было около трёх сотен — немного, но в крепость попали лишь несколько.

Впереди, на низкорослой лошади, ехала Мать Иллария. Её зелёный балахон был в дорожной пыли, лицо усталое, но глаза горели. Лекс подошёл, внимательно посмотрел на неё.

— Зачем пришли?

— Рагнар испугался, — сказала она, спешиваясь. — Он отправил послов к баронам ещё до битвы, хотел выторговать нейтралитет и золото. А когда узнал, что вы победили, — заперся в своей башне и затаился. Он — трус. Но не все в Механосе трусы.

Она обвела рукой своих людей.

— Я привела тех, кто верит в свободу, а не в золото. Кузнецы, лекари, строители. Те, кто готов работать, а не воровать.

Лекс шагнул к ней, протянул руку.

— Если это правда — спасибо, Иллария. Вы пришли в самый нужный момент. Но всё равно, не взыщи, мы будем приглядывать за вами.

— Я всё понимаю. Мы опоздали к битве, те наёмники, что Рагнар послал сначала, переметнулись к врагу. Но мы — не они, — покачала она головой. — Мы не опоздаем к миру. У вас тут очень много работы.

Иллария сняла с седла свёрток — длинный, завёрнутый в грубую ткань. Развернула. Знамя. Полотнище из плотной серой материи, с вышитым серебряной нитью гербом Механоса — шестерёнка, оплетённая ветвями дуба.

— Город не должен быть только свидетелем, — сказала она, вручая знамя Айрин. — Мы — с вами. Отныне и навсегда.

Айрин взяла знамя. Толпа замерла. А потом кто-то из старых ингрийцев — седой, с лицом, изрезанным морщинами, — запел.

Волки севера, встаём из тьмы!

За свободу биться рождены.

Сам Кователь нам выковал мечи,

Вражьи головы с плеч долой ссечи!

Сотни голосов подхватили. Песня разнеслась над двором, над стенами, над горами — гимн свободных людей.

Лекс стоял, слушая, и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.

В кузнице было жарко, несмотря на прохладное утро.

Кор-Дум, перевязанный, но уже на ногах — если бы не Серафима, лежал бы он сейчас пластом, — раздувал горн: ну никак не мог без работы. Грым проверял инструменты, раскладывая их в строгом порядке: молотки, клещи, зубила. Писк сидел на чурбаке у стены и внимательно следил за каждым движением.

— Писк, подай молот, — бросил Грым, не оборачиваясь.

Дроид ловко схватил манипулятором тяжёлый инструмент, протянул хозяину. Из динамика раздался довольный писк.

У входа толпились дети.

Их было с десяток — те, кого ещё вчера прятали в нижних тоннелях. Они смотрели на Писка с восторгом и опаской. Лада, держась за подол Агафьи, вышла вперёд.

— Он... он что, живой? — спросила она. Хоть и видела его много раз, но даже и не думала, что он кто-то больше, чем умный голем.

Грым обернулся. Увидел её испуганные глаза, обгоревшую куклу, прижатую к груди.

— Конечно живой, наковальню мне на ногу, если это не так, — сказал он, присаживаясь на корточки. — Иди, познакомься. Он не кусается.

Лада сделала шаг. Ещё один. Писк повернул голову, его единственный фоторецептор мигнул зелёным.

— При... вет... ствую... те... бя... ма... лень... кая... — проскрежетал дроид.

Лада протянула руку. Коснулась металлического корпуса. Отдёрнула — и снова прикоснулась.

— Он тёплый, — удивилась она.

— Потому что живой, — повторил Грым. — Он наш друг.

Писк издал радостный писк и осторожно потянулся манипулятором к кукле. Лада сначала испугалась, но потом сама протянула куклу. Дроид бережно коснулся её обгоревшего края и тихо, почти нежно, что-то пропел — короткую, механическую мелодию.

Лада улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему, открыто.

Эринния проснулась, когда солнце уже стояло высоко.

Она лежала на узкой лежанке, укрытая овечьей шкурой. Рядом, на стуле, сидела Серафима — бледная, с красными глазами из-за перенапряжения и усталости.

— Я... я что-то сломала? — прошептала девушка, приподнимаясь. Голова кружилась, в висках стучало. — Я чувствовала их злость. Как зубы. Мерзко. Я хотела, чтобы они ушли, и они... ушли? Не помню.

Серафима обняла её, прижала к себе.

— Нет, милая. Ты не сломала. Ты построила стену. Самую крепкую в этом мире — из чистого желания защитить близких тебе людей.

Эринния заплакала — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в плечо жрицы. Её плечи вздрагивали, пальцы вцепились в рубаху Серафимы.

— Я всё вспомнила, но я не хочу больше никого убивать, — прошептала она. — Я не хочу быть тенью. Я хочу быть... я не знаю... человеком.

Серафима отстранилась, взяла её лицо в ладони. Посмотрела на шею — туда, где ещё недавно пульсировала багровая жилка. Теперь она была золотой. Мягко светилась, как свеча в ночи.