Леди Мираэль Тенеплета

P.S. Айрин выглядит уставшей после покушения. Передай ей привет. Её кровь в лесу была такой яркой…»

Она поставила подпись, подождала, пока высохнут чернила, свернула лист в трубочку. Запечатала чёрным сургучом с оттиском паука — её личная печать, знак того, что письмо не подделка.

— Отправь. И проследи, чтобы он прочитал это наедине. Пусть никто не видит его лица в тот момент.

— Слушаюсь, госпожа. Будет исполнено.

— И ещё, — Мираэль подняла на него холодный взгляд, — если гонец попадётся — убей его сам. До того, как его начнут допрашивать. Никаких следов.

Человек в Сером склонил голову и бесшумно исчез. Дверь в стене закрылась, и снова никто не смог бы различить её среди множества иллюзий.

Мираэль осталась одна. Она долго сидела неподвижно, смотря на багровый кристалл на столе. Свет его пульсировал в такт её сердцу — или сердце билось в такт кристаллу? Она уже не помнила, когда это началось. Может быть, в тот день, когда она впервые убила. Или когда впервые солгала так искусно, что никто не заметил её лжи.

Она провела ладонью по лицу — сняла иллюзию. Это было не резкое изменение, не вспышка магии. Скорее постепенное таяние маски, как иней на утреннем солнце. Черты её лица стали тоньше, острее, словно время проступило сквозь гладкую поверхность наведённого морока. Уши, которые ещё секунду назад были идеально эльфийскими, заострёнными и длинными, чуть укоротились, округлились — не человеческие, нет, но уже и не чистокровные. Скулы проступили резче, в глазах мелькнула не золотистая искра высшей расы, а тусклое, болотное мерцание — наследие так презираемых ею людей. Полукровка. Она не смотрела в зеркало — не хотела видеть эту правду. Только привычным движением коснулась мочки уха, где когда-то отец, эльфийский лорд Эр’тар, бежавший на юг от долгов и врагов, не оставил даже родовой метки. Никому не нужна полукровка, рождённая от рабыни.

— Зато теперь они все смотрят на меня снизу вверх, боясь поднять взгляд, — прошептала она в пустоту. — И даже не догадываются, что скрывается под маской — та, кого они презирают всем своим естеством.

Она поднялась, прошла к стене, где висел портрет Наместника Аэрилона — высокого, седовласого эльфа с глазами, в которых не было ничего, кроме собственного величия и презрения к тем, кто ниже его по статусу и положению. За портретом скрывалась карта. Мираэль отодвинула холст — тяжёлая рама скользнула в сторону, открывая схему влияния в Стальном Шпиле и окрестностях. Красные метки обозначали баронов: Валтар, Крейн, Селена, Морвуд. Чёрные — базу Лекса. Синие — своих шпионов. Жёлтые — тех, кого можно перекупить. Зелёные — тех, кто умрёт по той или иной причине в очень скором времени.

Она смотрела на карту долго, изучая каждую метку, каждую линию снабжения, каждый возможный путь отступления.

— Посмотри на него, — сказала она, обращаясь к изображению наместника. — Беглый раб, который не имеет ни капли таланта к магии, только что уничтожил храм твоей дорогой богини. Твои бароны грызутся между собой, как псы за кость. Крейн боится, Валтар колеблется, Селена плетёт интриги, Морвуд ждёт. А этот «раб» действует. И нужно признать, довольно эффективно.

Она подошла ближе к портрету, коснулась края рамы.

— Ты думаешь, я твоя верная слуга? — прошептала она, и в голосе её зазвенела ненависть. — Ты думаешь, я выполняю твои приказы, пляшу под твою свирель? Нет. Я жду. Я коплю силы. Я собираю информацию. А когда вы все ослабнете, сделаете непоправимую ошибку — я сделаю шаг. И этот мир узнает, чего стоит полукровка, поднявшаяся из грязи. Вы все поплатитесь.

Она резко отдёрнула руку, вернулась за стол. Достала из ящика старый, потрёпанный лист пергамента — тот, который хранила много лет. Исписанный её собственной дрожащей рукой. Воспоминания. Не для ностальгии, а для того, чтобы не поблекло со временем и не дать себе забыть, что ею движет к её цели.

«Мать — Лирна, рабыня на Кристаллических полях, сектор 7, барак 3. Умерла от истощения, когда мне было шесть, никто не помог. Отец — Эр’тар, эльфийский лорд, не признал во мне дочь, погиб через год после моего рождения. Детство — бараки, поля, кристаллы, которые высасывают душу и силы медленно, по капле.

Дар к иллюзиям проявился в семь лет — заставила надсмотрщика видеть пустую лежанку. Он искал меня два часа. А я стояла за его спиной и смеялась.

Агент Магистериума заметил. Забрал. Обучил. Использовал. Я убила его, когда узнала, что он продал информацию обо мне барону Крейну. Мне было тогда четырнадцать.

С тех пор я не доверяю никому. Никогда».

Мираэль провела пальцем по строчкам, сжигая их мысленно. Положила лист обратно, заперла ящик на ключ, который носила на шее, под одеждой.

— Я ненавижу людей, — сказала она громко, как будто спорила с кем-то невидимым. Встала, прошла к окну — вернее, к стене, где под иллюзией скрывалось окно. Откинула магический полог, и перед ней открылся вид на ночной Шпиль: башни, шпили, огни в окнах, редкие патрули на стенах. — Они грязные, никчёмные, короткоживущие. Они легко предают за золото, продаются за кристаллы, убивают за еду. Они — источник моего позора. Моя кровь наполовину человеческая.

Она замолчала, вглядываясь в темноту.

— Но я презираю и эльфов, — продолжила она, и голос её стал тише, но жёстче. — Их высокомерие, их веру в собственную исключительность и непогрешимость. Они считают себя почти богами, а сами боятся правды. Боятся, что кто-то из «низших» поднимется выше. Боятся, что их власть — всего лишь иллюзия.

Она усмехнулась, и в усмешке этой была горечь и яд.

— Этот мир прогнил. Эльфы — наверху, но они уже сгнили изнутри. Люди — внизу, ниже некуда, но они ещё живы. Настоящие, грязные, но живые. А я — между ними. Ни там, ни там. Полукровка. Никому не нужная, всеми презираемая.

Она подошла к зеркалу — старому, в тяжёлой серебряной раме, с потускневшей амальгамой. Посмотрела на своё отражение без иллюзии. Полукровку с тонкими чертами, коротковатыми ушами, с глазами, в которых горело что-то, чего не было у чистокровных.

— Но я выжила, — сказала она своему отражению. — Я поднялась. Я стала той, кого боятся. А этот человек, Лекс… Он не боится. Он не знает страха перед теми, кто выше. Или знает, но переступает и идёт вперёд к своей цели. Это то, что я искала всю свою никчёмную жизнь.

Она коснулась стекла пальцем.

— Смесь эльфийской расчётливости и человеческой страсти. Опасный коктейль. Он взорвёт этот мир. И я буду там, чтобы собрать пепел.

Мираэль вернулась за стол, взяла новый лист пергамента — чтобы набросать план. Немного задумалась и начала писать быстро, уверенно, почти не останавливаясь.

«Цель: дестабилизация Магистериума и событий на базе Лекса одновременно. Не дать победить ни одной из сторон.

Методы:

Подбрасывать Валтару информацию о том, что Лекс готовит удары по его складам. Пусть он отвлекает силы на ложные цели.Подбрасывать Лексу информацию о передвижениях баронов — правдивую, чтобы он наносил реальные удары и ослаблял их.Через подставных лиц сеять слухи о предательстве среди офицеров баронов. Крейн параноидален — его легко разжечь.Внедрить человека в окружение Лекса через Радима или его сторонников. У них слабое место — обида на то, что Айрин выбрала чужака.Организовать покушение на Крейна, но так, чтобы следы вели к Лексу. Если Крейн погибнет, его клан озвереет настолько, что будет бить, не жалея себя.Ликвидация свидетелей: все, кто знает о моей роли в покушении в Лесном дворце, должны умереть. Даже те, кто не подозревает, кого нанял, даже мой верный Серый. Жаль.

Запасной план (пункт 7): если Лекс станет слишком силён — уничтожить его лично. Своими руками. Я не позволю никому встать на моём пути.»

Она дописала, перечитала, подчеркнула последнюю строку.

— Ты станешь слишком силён и опасен, Лекс, — прошептала она. — Я это знаю, чувствую. Вопрос времени. И тогда я сделаю то, от чего другие отступят.

Она прочитала план ещё раз. Ненадолго задумалась, ещё раз взглянула на него, уже собираясь убрать к остальным секретным документам. Но в итоге скомкала лист, положила в чашу, поднесла огонь и, не отрываясь, смотрела, как горит пергамент, чтобы ни одного клочка не осталось. Слишком опасный документ, чтобы его хранить.