Рядом с ним Грук точил топор, так что из-под точильного камня летели искры, лезвие с каждым движением становилось всё острее. Десяток орков, его воинов, молча ждали. Они не переговаривались, не шутили — только смотрели на юг, туда, где за горами начинались степи. Для них эта дорога была дорогой к мести.

— Ты ходил к драконидам раньше? — спросил Клык, не поднимая головы.

— Нет, — ответил Грук. — Но я знаю их язык. Знаю, что они уважают силу.

— А если они не захотят говорить?

Грук оскалился, обнажив клыки. В его глазах не было ни огня, ни холода — только простая, звериная уверенность.

— Дипломатия — это когда ты говоришь «пожалуйста», а у тебя в руках топор. — Он помолчал, усмехнулся уголком рта. — А если не поймут с первого раза — я просто повторю. Громче.

Клык хмыкнул и поднялся. Он посмотрел на базу, на вход, где маячила фигура Шило.

— Ладно, — сказал он. — Пойду прощаться.

Прощание Клыка и Шило началось у входа, где Шило стоял, привалившись плечом к каменному косяку. Он не хромал — сегодня, назло всем своим болячкам, он стоял ровно. Как в старые времена, когда они с Клыком вдвоём ходили в руины и не боялись ничего, кроме темноты.

— Ну что, хромой, — сказал Клык, подходя. — Присмотришь за базой?

— А то, — Шило сплюнул в сторону. — Ты главное возвращайся. Не хватало мне ещё твои похороны организовывать, нас и так ….

— Не дождёшься.

Они помолчали. Ветер шевелил седые волосы на висках Шило. Никто не помнил, когда у него появилась седина. А на все вопросы он всегда отшучивался в своей манере.

— Помнишь, — вдруг сказал Шило, — как мы в первый раз в Механос пришли? Ты тогда сказал: «Шило, мы с тобой последние, кто помнит, как жить без цепей». Я тогда не понял. Думал это присказка такая А теперь понял….

— И что ты понял? — спросил Клык.

— Что прав ты был. Мы не просто выживали. Мы искали. И нашли.

Клык молчал. Он смотрел на друга — на морщины, которые не были там два года назад, на седину, на руки, которые когда-то держали арбалет так же уверенно, как сейчас. Они прошли через огонь, воду и медные трубы. И всё ещё были здесь. Но как же испытания меняют людей!

— Шило, — сказал Клык. — Если я не вернусь…

— Вернёшься, — перебил Шило. — Не смей даже говорить и тем боле думать иначе. Мы с тобой слишком много потеряли, чтобы терять ещё и друг друга.

Он протянул руку. Клык сжал её.

— До встречи, старик. Подначил его Клык.

— До встречи, командир.

Шило не сказал «береги себя». Не сказал «прощай». Только сжал руку Клыка и разжал. Потом достал из-за пазухи старую выщербленную деревянную ложку — единственное, что осталось от бабки — и сжал в кулаке. Клык молча развернулся и пошёл к южной тропе не оглядываясь назад.

Уже когда все взялись за поводья, когда первые лошади ступили на тропы, из тоннеля выбежал запыхавшийся разведчик. Его лицо было красным, пар валил изо рта, глаза горели тревогой.

— Командир! — крикнул он, хватая воздух ртом. — В горах… эльфийские разведчики… Десяток, не меньше. Идут зачем то к перевалу.

— К перевалу? — переспросил Лекс, хмурясь. — Зачем?

— Не можем знать. Мы проследили. Они не к нам, как будто мы им вообще безразличны. Они уходят на восток, к Старому Городу.

Лекс переглянулся с Айрин.

— К Гнезду, — тихо сказала она.

— Значит, ищут что-то. Или кого-то. Что ж это может быть, нехорошее предчувствие поселилось где-то глубоко — Лекс помолчал. Вытащил из-за пазухи карту, быстрым движением поставил красную метку у восточного перевала, сунул обратно. — Сейчас нам не до них. Отправь двоих проследить, остальным — по местам.

Разведчик кивнул и исчез.

У развилки, на камне, сидел ворон. Чёрный, с блестящими глазами. С виду обычная ничем не примечательная птица Он появился ещё затемно — кто-то из часовых заметил его, но не придал значения. Теперь ворон сидел неподвижно, поворачивая голову, провожая взглядом каждого, кто собирался в путь. Никто не знал, откуда он взялся — в горах вороны не жили. Но сегодня по какой-то причине он был здесь.

Эрвин, опираясь на посох, подошёл к Айрин. Старик шёл медленно, каждый шаг давался ему с трудом, но он не пропустил бы этот момент ни за что на свете.

— Дитя моё, — сказал он тихо. — Дай руку.

Айрин протянула ладонь. Эрвин взял её, посмотрел на линии, провёл пальцем по старому шраму на запястье — память о Кристаллических полях.

— Что ты видишь? — спросила она.

— Тени, — ответил старик. — Три дороги. И одна из них… изменит всё. Не смерть, нет. Испытание. Такое, после которого вы не останетесь прежними.

— Кто? — спросила Айрин. — Кого оно ждёт?

— Всех, — Эрвин поднял глаза. — Каждый из вас вернётся другим. Но вернётся. Запомни это.

Ворон каркнул — раз, другой, третий. Звук разнёсся над развилкой, и все, кто был рядом, на мгновение замерли.

— Не бойся, дитя, — добавил Эрвин. — Волчья стая сильна, пока помнит своих. Ты — в стае и ты есть — стая. Не дай им забыть.

Он помолчал, глядя на птицу, и тихо добавил:

— Есть старая примета: ворон прилетает, когда решается судьба. Сегодня она решается.

Айрин кивнула, сжала поводья.

Серафима вышла вперёд, подняла амулет Бога-Механизма над головой. Она перекрестила уходящих широким, размашистым жестом — как учили старые жрецы, — и только потом заговорила. Голос её, сначала тихий, набирал силу, разливаясь над снегом, над скалами, над тремя дорогами.

— Утерянный Творец, чей дух рассеян, но не уничтожен,

Мы — осколки твоего замысла,

Мы — кузнецы своей судьбы,

Мы плавим руду и страх.

Благослови наш труд, наш тайный сход,

Пусть враг в земле сгниёт, а мы — вперёд!

Она опустила амулет на мгновение, перевела дух, а потом продолжила — уже не громко, но так, что каждое слово слышали все, даже ветер затих:

— Благослови идущих по трём дорогам,

Тех, кто оставляет дом, чтобы защитить дом,

Тех, кто сжимает оружие дрожащими пальцами,

Тех, кто смотрит в глаза разлуке и не отводит взгляд.

Пусть снег не заметёт их следы — мы пойдём по ним,

Пусть тьма не поглотит их сердца — мы зажжём им свет,

Пусть каждый шаг приближает не к смерти, а к возвращению.

Кователь, Великий Кузнец, скуй для них невидимую броню —

Броню из нашей памяти, нашей надежды, нашей любви.

А если кто падёт — пусть падёт не впустую,

А как молот, выковавший свободу для тех, кто останется.

Во имя Творца, чья искра живёт в каждом из нас,

Да свершится. Да вернуться.

Она опустила руки. Айрин перекрестилась по-ингрийски широко. Лаэрон склонил голову. Грук, стоявший у южной тропы, глухо прорычал: «Хорошие слова». Клык только кивнул — он не верил в богов, но в этот миг ему показалось, что кто-то действительно смотрит на них сверху.

Лекс подошёл к Айрин. Взял её за руки. Пальцы холодные, бледные, но хватка — твёрдая. Он смотрел на неё и не мог произнести то, что хотел. Слова застревали в горле. Вместо слов он шагнул вплотную, обхватил её лицо ладонями — почти грубо, почти отчаянно — поцеловал.

Не коротко, не по-боевому. А так, как целуют, когда не знают, увидятся ли снова. Так, как целуют женщину, которую боятся потерять больше, чем собственную жизнь.

Айрин на мгновение замерла — от неожиданности, от того, что при всех, у развилки, где смотрят десятки глаз. Она случайно бросила взгляд вниз и увидела отражение в лезвии меча Вэл'Шана, висевшего у Лекса на поясе. Там, в холодной стали, они были вдвоём — прижавшиеся друг к другу, будто уже никто и ничто не могло их разлучить. А потом она ответила. Её руки взметнулись к его шее, пальцы вцепились в воротник куртки, притягивая ближе. Она целовала его так, будто хотела выпить до дна, запомнить вкус, тепло, дрожь губ — всё.

Снег падал, но они не замечали. Ворон молчал. Даже ветер затих, будто отвернулся, давая им эти последние секунды единения.