Лекс занял место во главе стола. Айрин села рядом.

— Докладывай, — сказал он.

Клык шагнул вперёд. Лицо его было суровее обычного, под глазами залегли тени — он тоже почти не спал все эти дни.

— Северный тоннель, южный проход, восточная тропа. Везде одно и то же. Часовые слышат шаги, видят тени, но, когда подходят — никого. Следов нет, эфирный фон скачет. Я сам проверил — ничего не нашёл и это действует на нервы и изматывает хуже чем хороший бой с врагом.

— А может, и нет ничего? — подал голос Шило из угла. Он сидел на перевёрнутом ящике, по обыкновению, прихлёбывая свой грибной чай, но сегодня не шутил. — Может, людям просто кажется? Сами знаете, после всего, что было, нервы ни к чёрту.

— Трое в разных концах базы — и одно и то же? — Клык покачал головой. — Не похоже на совпадение. Игнат, который тридцать лет в горах, говорит: никогда такого не видел. А он, поверьте, видел многое.

— А эфирный фон? — спросил Лекс, обращаясь к браслету.

— Нестабилен, мягко говоря. Архитектор подтвердил. Скачки каждые несколько часов, особенно ночью.

Лекс посмотрел на браслет. Коснулся холодного металла.

— Архитектор, что скажешь?

В голове прозвучал ровный, механический голос:

«Наследник. Зафиксированы периодические эфирные возмущения в радиусе трёх километров от базы. Характер колебаний не соответствует естественным процессам. Обнаружены следы тёмного эфира — нестабильного, с выраженной структурой. Источник не идентифицирован».

— Постороннее вмешательство? — переспросил Кор-Дум, сжимая молот. — Эльфы?

«Вероятность присутствия эльфийских магов — незначительна. Характер эфирных следов не соответствует известным магическим школам. Структура... не встречалась в архивах. Возможный источник — высшие планы бытия. Оценка достоверности: низкая. Рекомендация: усилить наблюдение».

— Высшие планы бытия? — переспросила Айрин, и голос её дрогнул. — Ты хочешь сказать — боги?

«Данные не позволяют сделать однозначный вывод. Однако характер эфирного следа не объясняется известными природными явлениями. Вероятность... — снова пауза. — ...не исключена».

Тишина в зале стала звенящей. Кто-то из женщин всхлипнул, этот всхлип показался громче любого крика. Дети, не понимая слов, чувствовали страх взрослых, начинали хныкать. Лада прижалась к Агафье. Барс поднял голову и глухо зарычал, глядя в темноту коридора.

— Тёмный эфир? — голос Зураба прозвучал глухо. — Это же... это же темная богиня?

— Не боги, — быстро сказал Лекс, хотя сам не верил в то, что говорил. — Следы. Не больше.

Цепочка на шее была ледяной. Не просто холодной, а обжигающе ледяной — такой, какой он не чувствовал её даже в самую лютую горную стужу.

Лекс попытался успокоить людей. Вышел в центр зала, поднял руку, заговорил — о том, что паника хуже любой опасности, что они выстояли в Ущелье Скорби, выстоят и теперь. Но слова его тонули в шёпоте, множившемся по углам. Кто-то смотрел на него с надеждой, кто-то — с недоверием, а кто-то уже не смотрел вовсе, уставившись в одну точку пустыми глазами.

Клык тем временем отводил в сторону самых крепких бойцов, раздавал указания шёпотом и жестами. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога. Сталкерская привычка готовиться к худшему не отпускала его никогда.

Слухи расползлись быстрее, чем Лекс успел их остановить.

К вечеру в главном зале не было ни одного человека, который не слышал бы о «тёмных тенях» и «злых духах, пришедших мстить». Кто-то видел, как Элронд, полуэльф, всю ночь простоял на коленях, бормоча что-то на древнем языке. Кто-то слышал, как Эрик, его брат, кричал во сне и не мог проснуться. Кто-то уверял, что видел в тоннелях призраков — белые фигуры, скользящие по стенам и исчезающие, едва на них падал свет фонаря.

Агафья, раздавая травяной отвар, только качала головой.

— Не к добру это, ой как не к добру — шептала она, поглаживая Ладу по голове. — Я такое только раз в жизни видела, когда Ингрия пала. Тогда тоже воздух дрожал, и тени ходили по стенам.

— Бабушка, а они придут? Те, кто в горах? — спрашивала Лада.

— Не придут, — отвечала Агафья. — Мы их не пустим.

Но её голос дрожал.

Лекс ходил по залу, слушал, смотрел, запоминал. Видел, как Марфа, всегда такая спокойная, роняет миску с похлёбкой, долго смотрит на разлетевшиеся осколки, не в силах пошевелиться. Видел, как молодой парень из новеньких сидит в углу, обхватив голову руками, и раскачивается, бормоча: «Они идут, они идут...» Видел, как Клык отводит в сторону самых крепких бойцов и тихо говорит им что-то.

И в каждом взгляде, в каждом шёпоте, в каждом дрожащем пальце он видел одно: страх. Страх перед тем, что они не могут понять. Перед тем, что не могут увидеть. Перед тем, что не могут победить.

Серафима стояла на коленях в своей маленькой часовне.

Это был дальний угол зала, отгороженный старыми ящиками, и тряпками. Здесь пахло воском и сухими травами. На самодельном алтаре лежал амулет Бога-Механизма, рядом теплились три свечи. Их пламя дрожало, хотя сквозняков здесь не было.

Она закрыла глаза, сложила руки на груди. Губы её шевелились, но слов не было слышно — только тихий, прерывистый шёпот.

— Творец... — произнесла она, и голос её дрогнул. — Утерянный Творец... я не знаю, слышишь ли ты. Я не знаю, есть ли ты вообще. Но если есть... если хоть что-то есть...

Она замолчала, переводя дыхание. Слова не шли. Они застревали в горле, как кости.

— Мы — осколки... твоего замысла... — прошептала она, пальцы её сжали амулет. — Мы — кузнецы... своей судьбы... Мы плавим руду... и страх...

Холод пробирался под кожу. Она чувствовала его — тот самый, липкий, ледяной, который не отпускал уже несколько дней.

— Благослови... — голос опять сорвался. — Благослови наш труд... наш тайный сход... Пусть враг... в земле сгниёт...

Она зажмурилась, сильнее сжимая амулет. Металл был холодным. Слишком холодным.

— А мы... а мы... — Слова ни как не хотели складываться в молитву. Перед глазами вставали лица: Марфа, роняющая миску; молодой парень, раскачивающийся в углу; Лада, прижимающая куклу к груди. — А мы... вперёд...

Свеча дрогнула. Пламя метнулось, почти погасло, но удержалось.

Серафима попыталась снова, уже не молитвой — криком, шёпотом, чем-то между:

— Ты в искрах горна... ты в дыме кузниц... ты — свет в глазах уставших беглецов...

Она запнулась. Света не было. Только холод.

— Среди руин... среди гробниц... и лужиц... — губы дрожали, голос срывался. — Ты даришь нам надежду... без концов...

Слова повисли в воздухе, пустые, ненужные.

— Без концов... — повторила она одними губами. — Без...

Она не договорила.

Свечи погасли одна за другой. Сначала первая, потом вторая, и когда последнее пламя дрогнуло и исчезло, Серафима осталась в полной темноте. Одна. Среди холода и тишины.

В темноте она опустилась на колени и начала молиться снова — без слов, без надежды, просто потому что молитва — это всё, что у неё осталось.

Ночью Лекс поднялся на смотровую площадку.

Луны скрылись за тучами, и тьма стояла такая, что, казалось, её можно было потрогать руками. Только редкие звёзды пробивались сквозь облачный покров, холодные и равнодушные. Ветер выл в расщелинах, бросал в лицо колючую снежную крошку.

Он активировал эфирное зрение в надежде найти ту угрозу, которая будоражит всю базу.

Боль пришла мгновенно — острая, режущая, будто кто-то вогнал раскалённый прут прямо в затылок. Но он терпел. Он должен был увидеть, от этого многое зависело.

Мир вспыхнул линиями и потоками. Стены базы стали полупрозрачными, за ними пульсировали эфирные токи — слабые, хаотичные, но живые. Люди спали, их ауры светились ровным, спокойным слабым светом. У Айрин — с большой примесью золота, с вкраплениями синих искр. Грым — имел серебристую, с тёплыми отблесками. Кор-Дум — серую, тяжёлую, как камень. Зураб — тёмно-красным почти кровавую, с багровыми вспышками там, где боль оставила свои следы. Серафима — что было странным тусклую, почти потухшую.