Айрин поднялась к нему, встала рядом. Её рука, светящаяся голубым, легла на его плечо.

— Ты молодец, — прошептала она, перекрывая гул песни.

— Это не я, — ответил он, глядя на тысячи огней. — Это они. Это всё они.

— Ты дал им веру, — она сжала его плечо. — Ты — их огонь.

Он повернулся к ней, встретил её взгляд. В светящихся глазах Айрин отражались тысячи огней.

— А ты — мой, — сказал он тихо.

И они стояли так, обнявшись, пока песня гремела под сводами, пока люди плакали и смеялись, пока дети показывали друг другу светящиеся руки, а старики, пережившие не одно восстание, впервые за долгие годы позволяли себе надеяться.

Когда первая волна эйфории схлынула, когда песня затихла, сменившись гулом разговоров и смеха, Айрин отвела Лекса в сторону.

— Мне нужно к детям, — сказала она. — Они напуганы. Им нужно что-то... тёплое. Обычное.

— Иди, — он кивнул. — Я тут... приду в себя.

Она улыбнулась и, поцеловав его в щёку, скользнула в толпу.

Дети собрались в дальнем углу зала, где было чуть тише и теплее. Их было человек двадцать — от малышей, едва научившихся ходить, до подростков, уже понимавших слишком много. Они сидели на охапках соломы, прижавшись друг к другу, и смотрели на взрослых с тем особенным выражением, которое бывает у детей, переживших войну.

Айрин присела рядом с ними на корточки.

— Хотите, спою вам песню? — спросила она тихо.

Дети закивали. Лада, сидевшая в центре с Барсом, подползла ближе.

— Ингрийскую, — попросила она. — Про волков.

Айрин улыбнулась и запела. Голос её, чистый и высокий, полился над притихшими детьми:

Спи, мой волчонок, усни, мой родной,

Ветер утих над горой.

Луна серебрится над вечной стеной,

Лес засыпает с тобой.

Никто не обидит, никто не найдёт,

Ты в безопасности тут.

Когда-нибудь время свободы придёт,

Но волки пока подождут.

А если услышишь ты вой вдалеке —

Не бойся, это свои.

Мы вместе в ночи, мы вместе в тоске,

Мы вместе, дитя, мы — ручьи.

Дети слушали, затаив дыхание. Даже Барс, положивший лобастую голову на колени Ладе, прикрыл глаза и, казалось, слушал.

Когда Айрин замолкла, Лада спросила:

— А почему волки ждут?

— Потому что они знают: их время придёт, — ответила Айрин, гладя девочку по голове. — Но, чтобы встретить его, нужно вырасти сильными. И добрыми.

— А мы вырастем?

— Обязательно. Я обещаю.

Дети заулыбались. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то потянулся к Айрин, чтобы обнять.

Лада прижалась к Барсу, сунула ему под нос свою новую куклу.

— Смотри, Барс, какая у меня дочка. — Она погладила обгоревшую голову куклы. — Её дядя Зураб подарил. Говорит, его дочкина была. — Она помолчала, потом спросила тихо: — А у тебя была мама, Барс?

Зверь поднял голову, посмотрел на неё янтарными глазами, потом лизнул куклу и снова положил голову на лапы. Лада вздохнула.

— Наверное, была. Ты просто не помнишь. Я тоже маму плохо помню. Только как она пахла — хлебом и ещё чем-то тёплым. — Она прижала куклу к груди. — Ничего, мы теперь вместе. У тебя есть я, у меня — ты и дочка.

Барс тихо заурчал, и Лада улыбнулась.

В стороне, у колонны, стояли трое. Радим и двое старейшин из Тайного Совета Ингрии. Они молча наблюдали за этой сценой, и на их лицах читалось сложное выражение.

— Смотри, как с ней дети, — тихо сказал один из старейшин, седой, сгорбленный, с глазами, выцветшими от времени. — Она — настоящая королева. Кровь говорит.

— Кровь — это да, — кивнул Радим. — Но правит не кровь, а сталь. А где у неё сталь? Она вся в этого чужака вцепилась.

— Он спас нас всех, — напомнил второй старейшина, помоложе, с грубыми чертами лица и руками, привыкшими к мечу.

— Спас, — согласился Радим. — Но лидером должна быть она. Настоящим лидером Ингрии. А он... он пусть остаётся её советником. Или мужем. Какая разница.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что нам нужно поговорить с ней. Наедине. Без него.

Старейшины переглянулись. Седой кивнул.

— Хорошо. Но осторожно. Она упрямая, как её отец.

Когда Айрин закончила с детьми и направилась к выходу, Радим преградил ей путь.

— Принцесса, — сказал он, и в его голосе не было прежней враждебности, только холодная, расчётливая вежливость. — Позвольте поговорить с вами. Наедине.

Айрин насторожилась, но кивнула. Они отошли в сторону, в пустой коридор, где не было лишних ушей.

— Говори, Радим. Только коротко.

Радим помедлил, собираясь с мыслями.

— Принцесса, мы — Тайный Совет Ингрии — рады, что вы живы. Вы — кровь королей, последняя надежда нашего народа. Мы готовы поддержать вас, если вы займёте своё законное место.

— Я на своём месте, — холодно ответила Айрин. — Рядом с Лексом.

— Лекс — чужак, — Радим говорил тихо, но твёрдо. — Он пришёл из другого мира. Он не знает наших традиций, нашей истории, нашей веры. Он силён, это правда. Но лидером Ингрии должен быть ингриец. Из королевского рода.

— Лекс сражался за нас. Рисковал жизнью. Терял друзей. — Голос Айрин звенел. — Он заслужил право быть среди нас. Он заслужил больше, чем вы, которые прятались в лесах, пока он вытаскивал наших людей с полей.

Радим поморщился, но сдержался.

— Я не спорю, что он много сделал. Но посмотри на него, принцесса. Он не хочет власти. Он сам это говорит. Он — инженер, не правитель. А вы — королевская кровь. Люди пойдут за вами. И за ним — тоже, но как за вашим спутником. А не как за главой.

— Вы предлагаете мне предать его? — Айрин почти кричала, но сдерживалась, чтобы не привлекать внимания. — Заявить, что я — главная, а он — просто помощник? После всего, что мы прошли вместе?

— Я предлагаю вам занять своё законное место, — Радим повысил голос. — Ингрия нуждается в королеве. Не в чужеземном инженере, который, может быть, завтра уйдёт или погибнет. А вы останетесь. И ваш народ останется. И что тогда?

— Тогда я буду править так, как считаю нужным. — Айрин шагнула к нему, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который когда-то горел в глазах её отца. — С Лексом рядом. Потому что он — моя семья. И если вы хоть раз ещё посмеете предложить мне предать его, я объявлю вас врагами Ингрии. Понятно?

Радим отступил на шаг. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, уважение, досада.

— Понятно, принцесса, — процедил он сквозь зубы. — Но запомните мои слова: когда придёт час, народ выберет того, кто поведёт его. И это будете либо вы, либо он. Третьего не дано.

Он развернулся и ушёл в темноту коридора, оставив Айрин одну.

Она стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и пыталась унять дрожь в руках. Гнев кипел внутри, смешиваясь с ледяным страхом. Страхом оттого, что Радим прав. Что однажды ей действительно придётся выбирать. И что этот выбор может разорвать ей сердце.

Она нашла Лекса в главном зале. Он стоял у стола с картами, окружённый Клыком, Кор-Думом и Эрвином. Увидев её, он поднял голову и улыбнулся — устало, но тепло.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Да, — ответила она, подходя и кладя руку ему на плечо. — Просто дети. Им нужно тепло.

Он кивнул и снова склонился над картами. Айрин стояла рядом, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Пока он рядом, всё остальное было неважно.

В кузнице было жарко, но Зураб не замечал жара.

Он стоял у горна, глядя на пляшущее пламя. Руки, покрытые мозолями и старыми шрамами, лежали на наковальне. Он смотрел на них так, будто видел впервые.

Кор-Дум вошёл тихо, остановился за спиной. Долго молчал, только угли потрескивали да где-то за стеной гудела вентиляция.

— Отдал? — наконец спросил дворф.

— Отдал, — ответил Зураб, не оборачиваясь.

Кор-Дум подошёл ближе, встал рядом, тоже уставился на огонь.

— Тяжело?

Зураб помолчал. Потом медленно поднял руки, повертел их, разглядывая. На правой ладони, у самого основания большого пальца, темнел старый ожог — въевшийся в кожу след от той ночи, когда он вытаскивал куклу из огня. Кожа там была стянута, грубая, белесая по краям. Он провёл по ней пальцем левой руки, словно проверяя, на месте ли.