— Ты веришь в это? — спросила она. — Правда веришь?

— Правда, — ответила Серафима. — И ты — его сила, Айрин. Не забывай этого. Когда он сомневается, ты — его уверенность. Когда он страдает, ты — его утешение. Когда он готов сдаться, ты — его причина идти дальше.

Они сидели молча, глядя на свечи. Пламя плясало, отбрасывая на стены тени, и в этом танце света и тьмы было что-то успокаивающее, почти гипнотическое.

— Спасибо, — прошептала Айрин.

— За что? — удивилась Серафима.

— За то, что ты есть. За то, что ты веришь. За то, что ты с нами.

Серафима улыбнулась — светло, открыто, по-настоящему.

— Мы все друг у друга есть, — сказала она. — Это и есть наша сила.

Эфирное сияние над базой

Лекс стоял на смотровой площадке, вглядываясь в ночное небо.

Метель затихла, но тучи не рассеялись — они висели над горами тяжёлым, свинцовым покрывалом. Луны не было видно, и тьма стояла такая, что, казалось, её можно было черпать вёдрами.

Но там, на востоке, над самым хребтом, небо горело.

Эфирное сияние разгоралось медленно, но неуклонно. Разноцветные ленты — зелёные, синие, фиолетовые — пульсировали, переливались, сплетались в причудливые узоры. Они двигались в такт чему-то — может быть, сердцебиению самого мира, а может, биению сердца Лекса, которое сейчас колотилось где-то в горле.

Зрелище было завораживающим. И пугающим до дрожи в коленях.

Айрин подошла бесшумно, встала рядом. Лекс почувствовал её тепло раньше, чем услышал шаги. Она взяла его за руку — пальцы у неё были ледяными, но в этом прикосновении было столько жизни, что холод отступил.

— Красиво, — прошептала она. — И страшно.

— Это предупреждение, — ответил Лекс, не отрывая взгляда от сияния. — Боги показывают, что они здесь. Что они смотрят. Что они ждут.

— Чего ждут?

— Нашего страха. Нашего отчаяния. Нашей ошибки.

Айрин повернулась к нему, заглянула в глаза. В свете сияния его лицо казалось высеченным из камня — те же тени под глазами, та же ранняя седина на висках, тот же упрямо сжатый рот.

— Ты боишься? — спросила она.

Лекс помолчал. Потом ответил — честно, как всегда, отвечал ей:

— Боюсь. Но не за себя. За вас. За всех, кто пошёл за мной. За Ладу, за Агафью, за Клыка, за Шило... За тебя.

— За меня не бойся, — она сжала его руку. — Я сама за себя постою.

— Знаю. — Он слабо улыбнулся. — Поэтому ты меня и держишь.

Они стояли молча, глядя на сияние. Разноцветные ленты пульсировали, танцевали, играли, и в этом танце было что-то древнее, первобытное, от чего кровь стыла в жилах.

— Мы справимся, — вдруг сказала Айрин. — Потому что мы вместе.

Лекс повернулся к ней, обнял, прижал к себе. Она была тёплой, живой, настоящей — единственное, что удерживало его в этом мире, когда всё вокруг рушилось.

— Вместе, — повторил он.

Где-то там, в горах, сияние вспыхнуло ярче, разорвало тьму на мгновение — и погасло. Только слабый отблеск ещё теплился на горизонте, напоминая о том, что боги не спят.

Оля смотрят.

Они ждут.

Но Лекс и Айрин смотрели друг на друга, и в их глазах горел свет, который не мог погасить никакой бог.

Агент Нергал

В тени у входа в базу, там, где свет кристаллов не доставал до каменных стен, мелькнула фигура.

Человек в сером балахоне, почти невидимый в темноте, двигался бесшумно, как тень. Он прижимался к стене, сливаясь с ней, и каждый его шаг был выверен до миллиметра.

Остановившись у большого валуна, он огляделся. Убедившись, что за ним не следят, достал из-под балахона небольшой предмет — чёрный, тускло мерцающий кристалл.

Ветер качнул полу его одежды, и на мгновение показалось, что сама тьма шевелится вокруг него. Агент замер, прислушиваясь, но вокруг было тихо — только далёкий гул вентиляции из недр базы да шорох снега, гонимого ветром.

Он приложил кристалл к камню.

Тот зашипел — тихо, но отчётливо, словно раскалённое железо опустили в воду. Из-под кристалла поползли тонкие, светящиеся багровым линии, сплетаясь в причудливый узор. Воздух вокруг наполнился едва слышным шёпотом — не разобрать слов, только интонации, полные такой древней злобы, что у любого, кто оказался бы рядом, волосы встали бы дыбом.

Кристалл мигнул — раз, другой, третий. И на поверхности валуна проступил символ. Тот самый, который эльфы называли знаком Нергал — перевёрнутая луна с тремя каплями крови.

Шёпот стих так же внезапно, как и начался. Остался только запах — сладковатый, тошнотворный, как от гниющего мяса.

Человек в балахоне постоял ещё мгновение, глядя на символ, потом развернулся и исчез в темноте так же бесшумно, как появился. Ветер тут же заметал его следы, унося прочь запах и память о нём.

Никто не заметил. Никто не увидел.

Но символ остался.

Он светился тусклым багровым светом, пульсируя в такт чему-то далёкому, чему-то, что ждало своего часа. Иногда, когда ветер усиливался, можно было расслышать тот же шёпот — далёкий, едва уловимый, зовущий.

«Сильваны»

Великий Лес спал. Но сон его был тревожным.

Под сводами вековых деревьев, где даже в полдень царил полумрак, сейчас было особенно темно. Только светящиеся лианы на стволах да редкие грибы-светляки разгоняли тьму, создавая причудливый, сказочный пейзаж.

В центре леса, там, где корни уходили глубоко в землю, а ветви касались неба, возвышалось Крона-Древо. Огромный дуб, которому не было числа, чья крона укрывала целую поляну, а ствол был таким толстым, что сто человек, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его.

Здесь, в зале под корнями, собирались старейшины.

Их было пятеро. Сильваны с кожей, отливающей зелёным и коричневым, с волосами, похожими на лианы, и глазами, светящимися мягким, тёплым светом. Они сидели на корнях, образовывающих естественные скамьи, и молчали.

Тишину нарушал только шелест листвы да далёкий крик ночной птицы.

Первым заговорил старейшина Крона. Он был самым старым, самым мудрым, и его голос звучал как шёпот самого леса:

— Эфирные бури усиливаются. Лес чувствует боль. Кто-то... или что-то... пытается прорваться в наш мир. Земля под нами дрожит.

— Боги, — прошелестела старейшина Лиана, та самая, что хранила восточные границы. Её голос был похож на журчание ручья. — Я чувствую их присутствие. Особенно Её. Ту, что питается страхом и болью. Нергал.

— Она просыпается, — кивнул Крона. — Или её будят. Тьма поднимается из глубин, и лес слышит её шёпот.

— Что нам делать? — спросил молодой сильван, которого звали Терн. Он был хранителем границ, как когда-то его погибший тёзка, и в его глазах горел тот же огонь решимости. — Мы не можем оставаться в стороне. Если боги придут, лес сгорит.

— Лес не сгорит, — покачал головой Крона. В его движении чувствовалась вековая мудрость. — Лес будет гореть, но не сгорит. Корни уходят глубоко, в самое сердце земли. Но ты прав: мы не можем оставаться в стороне. Дерево узнают по плодам, а сильвана — по делам.

Старейшина Мосс, самый старый после Кроны, чья кожа напоминала кору векового дуба, а борода свисала пучками сухого мха, подал голос — низкий, скрипучий, как скрип старых ветвей:

— Я чувствую в этом человеке... нечто. Он не наш, но он не враг. В нём нет той жадности, что движет другими людьми. Он ищет не власти — он ищет спасения. Для своих.

Крона кивнул, принимая слова старого друга.

— Лес чувствует его. В нём есть боль. И свет.

— Человек? — удивился Терн. — Люди — однодневки, суетливые, как муравьи. Что они могут?

— Они могут то, что не можем мы, — ответил Крона. — Они могут верить. Могут надеяться. Могут любить. А любовь, как известно, сильнее страха. Даже страха перед богами. Самое сильное дерево вырастает из самого маленького семени, если ему хватает терпения.

Он поднялся, опираясь на посох, сплетённый из живых ветвей.

— Мы отправим наблюдателя. Терн, ты пойдёшь к людям. Посмотришь на этого Лекса. Узнаешь, что он за существо. Земля под тобой чиста? — спроси его, когда встретишь. И слушай не только слова, но и то, что между ними. Лес не говорит словами, но его голос слышен в шелесте листвы и журчании ручья. Научись слушать и там, среди камней и железа.