На шестой день нашёл дохлую мышь. Не побрезговал — зажарил над углями и съел, обжигая пальцы. Мясо было жёстким, горьким, пахло падалью, но Тимону казалось, что ничего вкуснее он в жизни не ел. Жевал и смотрел на свои чёрные, распухшие пальцы, сжимающие шапку деда, которую так и не выпускал из рук.

Ночуя в расщелинах скал, научился просыпаться от каждого шороха. Однажды чуть не нарвался на медведя — огромный зверь вышел из-за поворота, встал на задние лапы и заревел. Тимон замер, не дыша, прижавшись к камню. В голове пронеслось: «Шапка! Она пахнет человеком!» Замер, сжимая её в кулаке, молясь всем богам, которых не знал. Медведь постоял, повёл носом и ушёл, не заметив. После этого случая парня трясло ещё час.

Днём прятался, боясь эльфийских патрулей. Несколько раз видел их издалека.

На седьмой день, когда силы были на исходе, его перехватили.

Двое вышли из-за камней бесшумно, как тени. Тимон даже не успел испугаться — просто замер, глядя на нацеленные в грудь арбалеты.

— Стоять. Кто такой? — голос грубый, человеческий.

— Я… оттуда, — Тимон махнул рукой назад. Говорить было трудно — губы потрескались, язык едва ворочался. — Из замка Валтара. Я к Лексу. У меня вести.

Они обыскали его, забрали жалкий самодельный нож, но не тронули. Повели куда-то в горы, в темноту тоннелей, откуда тянуло теплом и запахом дыма.

В главном зале было жарко натоплено. Огромный очаг в центре пылал, разгоняя сырость и холод, а вокруг него сидели, стояли, лежали люди — десятки, сотни людей. Тимон никогда не видел столько свободных сразу. Они разговаривали, смеялись, кто-то точил нож, кто-то штопал одежду, дети бегали между взрослыми, и всё это пахло дымом, потом, едой — и жизнью.

У Тимона подкосились ноги. Прислонился к стене и сполз по ней, чувствуя, как отпускает напряжение семи дней.

— Эй, Агафья! — крикнул кто-то. — Тут новенький, еле живой!

Из-за большого котла вынырнула полная женщина в засаленном фартуке. Окинула Тимона быстрым взглядом, поджала губы и засуетилась:

— Ох ты ж, мать честная… Совсем мальчишка, кожи на костях нет. Марфа, неси миску, да побольше! И хлеба отрежь, вон тот, вчерашний, он помягче.

Тимона подхватили под руки, усадили на скамью у самого огня. Жар ударил в лицо, обжёг щёки, и от этого на глаза снова навернулись слёзы — то ли от тепла, то ли от всего сразу.

Перед ним поставили миску. Глиняную, тяжёлую, до краёв наполненную дымящейся похлёбкой — густой, с кусками мяса, с плавающим на поверхности жиром, с крупными ломтями разварившейся репы. Рядом опустилась краюха хлеба — настоящего, ржаного, с хрустящей корочкой.

Тимон схватил ложку дрожащими пальцами, зачерпнул и отправил в рот. Горячо, обжигающе, но он не чувствовал — только вкус, настоящий, живой вкус еды, которой не ел целую вечность. Глотал, не жуя, давился, снова зачерпывал, а по щекам текли слёзы, падали в миску, смешивались с похлёбкой.

— Тише, тише, малец, — Агафья присела рядом, положила тяжёлую, тёплую ладонь ему на плечо. — Успеешь. Никто не отнимет. Ешь, но не спеши, а то живот схватит.

Тимон не слушал. Ел, пока миска не опустела, потом вытер её краюхой хлеба, отправил хлеб в рот и только тогда откинулся на стену, тяжело дыша. Перед глазами всё плыло, но впервые за много дней в груди было тепло. Не то жгучее, что гнало вперёд, а другое — спокойное, сытое, почти забытое.

— Ещё хочешь? — спросила Марфа.

— Не надо, — прошептал он. — Спасибо. Я… я никогда так вкусно не ел.

— Ладно, — Агафья поднялась, кряхтя. — Посиди пока, отогрейся. Клык сказал, ты к нему потом.

Тимон сидел у огня, чувствуя, как тепло разливается по телу, как отпускает боль в обмороженных пальцах, как перестают дрожать руки. Смотрел на людей вокруг. На свободных людей. На детей, которые смеялись. На женщин, разговаривавших, а не плакавших в углу. На мужчин с оружием, в глазах которых не было страха.

Снова сунул руку за пазуху. Шапка деда была на месте, тёплая от его тела.

— Тимон? — раздалось от входа.

Он поднял голову. У стены стоял человек с холодными, цепкими глазами — тот самый, что допрашивал его в первый час. Клык.

— Пошли. Лекс ждёт.

В комнате, куда его привёл Клык, было тесно от карт. Они лежали на столе, висели на стенах, даже на полу, придавленные камнями. За столом, склонившись над одной из них, сидел человек.

Лет тридцати, короткие тёмные волосы, усталые, но живые глаза. Обычный человек, каких много — подумал Тимон. — Ничего особенного. Но когда тот поднял голову и посмотрел на него, Тимону вдруг показалось, что в комнате стало светлее. Не магически, а по-человечески. В этом взгляде не было жалости, от которой его тошнило. Было спокойное, тяжёлое внимание. Будто Лекс видел не жалкого оборванца, а равного. Того, кто прошёл через ад и выжил. И от этого на глаза снова навернулись слёзы, но уже другие.

— Садись, — Лекс кивнул на табурет. — Рассказывай.

Тимон сел, помялся, не зная, с чего начать. Потом заговорил.

Рассказал про сад, про ночь, про человека из леса. Про бересту с вестью, что Лекс идёт. Про то, как они сидели с дедом Архипом в кустах и верили, что всё получится. А потом голос его дрогнул, и он замолчал, собираясь с силами.

— А наутро… наутро была казнь, — выдохнул он. — Шестнадцать человек.

В комнате стало тихо. Даже Клык у двери замер.

— Их вывели во двор, всех сразу, — Тимон смотрел в пол, но видел перед собой тот двор, тот помост, те лица. — Пятерых повесили. Сразу. Я видел, как старик один — седой совсем, с бородой — не сопротивлялся. Только в небо смотрел, будто видел там что-то. А рядом с ним… мальчишка, лет шестнадцати. Он бился, кричал, мать звал. А потом петля дёрнулась, и он замолчал.

Тимон сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— Потом… потом вторую клетку открыли. Там была женщина с ребёнком. Малыш лет пяти. Их привязали к столбу. Вместе. К хворосту.

Зажмурился, но картина не уходила.

— Ребёнок плакал, звал маму. А мать… кричала так, что у меня до сих пор в ушах стоит. Палач поднёс факел. Хворост вспыхнул сразу. Они горели… оба… и кричали… пока не сгорели. Запах… — Тимон согнулся, его вырвало бы, но в желудке было пусто. — Запах горелого мяса… я до сих пор чую.

Открыл глаза, вытер рот рукавом и продолжил, прорываясь сквозь боль:

— Потом ещё пятерым головы рубили. Одного за другим. Клали на плаху — и топором. Кровь хлестала, головы катились по камням, а бароны с балкона смотрели и смеялись. Селена та, в синем платье, веером обмахивалась и улыбалась. А Крейн яблоко жевал и в толпу огрызки кидал.

Тимон задышал часто-часто, но продолжал:

— И последний был. Подросток, как я. Тощий, с бешеными глазами. Его из последней клетки вытолкнули. Не плакал, не просил пощады — просто стоял на коленях и смотрел на них. С такой ненавистью, что даже стражники замерли. А когда палач занёс топор, он закричал. Закричал так, что весь двор услышал: «Лекс придёт! Он всех вас убьёт! Он освободит нас! Слышите, твари?!»

Голос сорвался. Лекс сидел неподвижно, только пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак.

— Топор опустился… но крик его… я до сих пор слышу. Он в тебя верил. Даже умирая, верил.

Мёртвая тишина. Только потрескивает кристальный светильник в углу.

— А потом… — Тимон всхлипнул, слёзы снова потекли по щекам. — Потом был дед Архип.

Зажал рот рукой, пытаясь успокоиться, но тело трясло.

— Его схватили той же ночью. После того, как мы встретились с человеком из леса. Не знаю, как они узнали. Может, стражник увидел. Всю ночь… — замотал головой, отгоняя воспоминание. — Всю ночь я слышал его крики. Из подвала. Они пытали его там. Кричал так, что стены дрожали. Сначала громко, страшно… потом тише… а под утро уже не кричал, только стонал. Я сидел в каморке, зажимал уши и плакал. А сделать ничего не мог. Ничего!

Ударил кулаком по колену, раз, другой, третий.

— Утром его вывели, — голос стал совсем тихим. — Сам идти не мог — двое стражников тащили под руки. Лица… лица не было. Одно месиво. Пальцы чёрные, сломанные, неестественно выгнуты. Но он шёл. Шёл и молчал.