Он перестал бояться. Почти.

Грым вёл дневник. Не на бумаге — её здесь не было, — а на стенах. Углём, острым камнем, иногда просто пальцем, если стена была покрыта мягким налётом. Он рисовал отца, Лекса, Айрин, Зураба. Рисовал кузницу, горы, солнце, которое помнил смутно, но рисовал — огромный жёлтый круг с лучами. Под каждым рисунком ставил чёрточку — знак того, что помнит. Что не сдаётся.

Сегодня он добавил новый рисунок: себя. Коренастую фигурку с молотом в руке, стоящую перед огромной тёмной дверью. Подписал: «Грым, сын Кор-Дума. Здесь. Жив. Ищу выход».

Потом долго смотрел на рисунок, и в горле встал ком.

— Я не сдохну тут, — прошептал он. — Слышите? Не сдохну.

Ответом была тишина.

В одной из дальних лабораторий, куда он раньше не заходил из-за странного гула, Грым наткнулся на нечто необычное.

Он шёл по длинному коридору, стены которого были сплошь усеяны потухшими индикаторами и разбитыми экранами, как вдруг заметил впереди слабый, пульсирующий свет. Не ровный, как от кристаллов-светильников, а живой, мерцающий, словно сердцебиение.

Грым замедлил шаг, прижался к стене, вытащил нож. Свет пульсировал в такт его собственному сердцу — или ему только казалось?

Он двинулся вперёд, стараясь ступать бесшумно. Коридор расширился, превратившись в небольшой зал. В центре, на высоком постаменте из полированного чёрного камня, лежал кристалл.

Он был не похож ни на один из тех, что Грым видел раньше. Неправильной, звёздчатой формы, с множеством граней, в глубине которых, казалось, горели настоящие искры — золотые, серебряные, алые. Они переливались, двигались, словно живые. Кристалл пульсировал мягким, тёплым светом, и от него исходило ощущение… покоя. И древней, бесконечной мудрости.

Грым замер, не в силах отвести взгляд. Нож в руке дрогнул и опустился.

— Что ты такое? — прошептал он, не ожидая ответа.

И ответ пришёл.

Голос зазвучал не в ушах — в голове. Глубокий, чуть скрипучий, с механическими обертонами, но отчётливый. Он говорил на языке Древних, но Грым вдруг понял каждое слово — странное, эфирное понимание, которое не имело ничего общего с изучением языков.

— Ты… другой, — произнёс голос. — Не такой, как те, кто приходил раньше. В тебе есть… отголосок. Ты не из чистых.

Грым вздрогнул, отступил на шаг. Кристалл пульсировал ярче, и свет его, казалось, тянулся к Грыму, но не касался, только изучал, ощупывал, словно невидимыми пальцами.

— Кто ты? — выдохнул Грым, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я? — В голосе послышалось что-то похожее на усталую усмешку. — Я — память. То, что осталось от одного из нас. Того, кто создавал этот мир. Я — Террекс. Инженер. Строитель. Теперь — только голос в камне. А ты… ты потомок. Мутировавший, искажённый, но потомок. Я чувствую в тебе кровь Глубинных Зодчих.

— Я дворф, — сказал Грым, и в его голосе прозвучала гордость. — Сын Кор-Дума из клана Стального Молота.

— Дворф, — повторил голос, словно пробуя слово на вкус. — Да. Так вы теперь себя называете. Интересно… вы многое забыли. Но не всё. В тебе есть то, что нельзя забыть. Чутьё на камень. Любовь к металлу. Упрямство. Это от нас.

— Зачем ты говоришь со мной? — Грым не верил. Слишком много ловушек он видел. — Чего ты хочешь?

— Хочу? — Голос помолчал. — Я ничего не хочу. Я просто есть. Я наблюдаю. Иногда — говорю с теми, кто может слышать. Ты слышишь. Почему? Не знаю. Может быть, потому что ты достаточно чист, чтобы не бояться. И достаточно дворф, чтобы не сломаться.

Грым вспомнил отца, его наставления: «Никогда не доверяй тому, что светится в темноте и зовёт тебя. Особенно в руинах Древних». Вспомнил Лекса: «Не всё, что работает, дружелюбно. Некоторые механизмы просто выполняют программу, даже если эта программа — убивать».

Но этот голос… он не был похож на угрозу. В нём не было холода, не было злобы. Была усталость. Было одиночество, такое же, как у самого Грыма. И было что-то ещё — любопытство. Живое, почти человеческое любопытство.

— Ты тоже один? — спросил он, неожиданно для себя.

Тишина. Кристалл пульсировал ровно, спокойно.

— Один, — наконец ответил голос, и в нём впервые послышались нотки, которых Грым не ожидал услышать от древней машины. — Один очень, очень долго. Те, кто меня создал, ушли. Те, кто приходил потом, не слышали. Они были глухи к тому, что я мог сказать. А ты… ты слышишь. Может быть, потому что ты потомок. Может быть, потому что ты ещё молод и не отравлен предрассудками. Не знаю.

— Я ищу выход, — сказал Грым. — Мне нужно вернуться к своим. К отцу, к Лексу… они, наверное, думают, что я погиб.

— Выход? — В голосе послышалась задумчивость. — Выход есть. Но не тот, который ты ищешь. Просто уйти — ты можешь. Дорога наверх открыта. Но ты не уходишь. Почему?

Грым задумался. А ведь правда — он мог бы попытаться. Найти путь обратно, пробиться через завалы, рискнуть. Но что-то его держало.

— Я хочу понять, — сказал он наконец. — Как это всё работает. Почему вы ушли. Что здесь случилось. Может быть… если я пойму, я смогу помочь своим.

— Помочь, — повторил голос. — Ты хочешь помочь. Это… необычно. Большинство хочет силы. Власти. Богатства. А ты — помочь.

— Я дворф, — пожал плечами Грым. — Мы помогаем своим. Это в крови.

Кристалл вспыхнул ярче, и по залу пробежала дрожь. Панели на стенах, до этого тёмные и мёртвые, начали загораться одна за другой, заливая помещение мягким голубоватым светом. Где-то в глубине загудели механизмы, заскрежетали давно остановившиеся приводы.

— Я не могу дать тебе силу, — сказал голос. — Ты не из чистых. Мои знания не лягут в тебя напрямую, как в того человека, что приходил сюда раньше. Но я могу учить тебя. Могу показывать. Могу подсказывать. Если ты готов учиться.

— Человека? — переспросил Грым, и сердце его ёкнуло. — Какого человека? С браслетом на руке?

— Да. Тот, кто носит знак Наследника. Он был здесь. С ним говорили другие. Он ушёл. Ты его знаешь?

— Лекс, — выдохнул Грым, и на глаза навернулись слёзы. — Он жив… он был здесь… значит, он искал меня?

— Не знаю, что он искал. Знаю только, что он ушёл. А ты остался. И теперь ты здесь. Хочешь ли ты идти дальше?

В стене, прямо за постаментом, бесшумно разъехались массивные створки, открывая проход в темноту. Оттуда пахнуло сухим, стерильным воздухом и ещё чем-то — древним, забытым, но не враждебным.

Грым смотрел на открывшийся проход, и в голове его боролись два голоса. Один, отцовский, приказывал: «Назад! Беги, пока цел! Это ловушка!» Второй, Лексов, говорил: «Иногда нужно рискнуть. Иногда запертая дверь ведёт туда, где ты сможешь изменить всё».

Он вспомнил лицо отца в тот последний раз, когда они виделись. Вспомнил, как Кор-Дум сжал его плечо и сказал: «Ты сильный, сын. Ты справишься». Вспомнил Лекса, его спокойную уверенность, его веру в то, что даже самый сложный механизм можно починить, если понять, как он работает.

Рука сама собой потянулась к амулету. Фигурка молота была тёплой, живой.

— Я не подведу, отец, — прошептал Грым. — Я найду способ.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Прошёл мимо кристалла, чувствуя его тепло, и остановился на пороге открывшейся двери. Тьма впереди была абсолютной, но она не пугала.

— Если ты обманешь меня, — сказал он, обернувшись к кристаллу, — я вернусь и разобью тебя на куски. У меня хватит упрямства.

Кристалл пульсировал ровно, спокойно. В его свечении не было насмешки, только усталое понимание.

— Не обманываю, маленький воин. Я буду учить тебя. Буду показывать. Но идти тебе придётся самому. И помни: ты не один. Я буду слышать тебя, пока ты в этих стенах.

Грым кивнул, сжал покрепче нож и шагнул в темноту.

Створки за его спиной бесшумно сомкнулись.

Он шёл долго. Коридоры сменялись залами, залы — узкими переходами, где приходилось протискиваться боком. Стены здесь были не гладкими, а грубыми, природными — Грым понял, что спускается ниже уровня города, туда, где Древние прорубили штольни прямо в скальной породе.