– Жутковато, – поёжился Грым, хотя сам же и пел.

– Не жутковато, а свято, – поправил Кор-Дум. – Они отдали жизнь за свой клан. За своих. Это высшая честь для дворфа. Умереть не от старости в постели, а в шахте, с молотом в руках, добывая руду для своего народа.

– Высшая честь – это когда твоя смерть что‑то меняет, – вдруг жёстко сказал Зураб, и все обернулись к нему. Он смотрел в огонь, не мигая, и пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на два тлеющих уголька. – А когда ты просто сгораешь на кристаллических полях, как скот, как дрова в печи, – это не честь, это бессмыслица. Это просто… удобрение. Грязь под ногами.

– Ты о чём? – насторожился Лекс, чувствуя, что разговор заходит в опасную область.

Зураб помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, и голос его звучал глухо, словно из глубокого колодца:

– Был в Ингрии герой… да что там герой – человек, раб, как мы все. Святославом звали. Лет триста назад это было, а может, больше. Эльфы тогда только начали выводить новые сорта кристаллов, требовалось много «удобрения», много жизней, чтобы кристаллы росли быстрее. Святослав поднял восстание. Собрал тысячи рабов, захватил оружие, несколько месяцев держал оборону в руинах Древних. Эльфы послали магов, целую армию, едва задавили. А когда взяли его, повели на казнь – хотели кристаллизовать заживо, чтобы другим неповадно было. Чтобы каждый, кто подумает о свободе, вспоминал его крики. И вот, когда его уже приковывали к кристаллу, когда иглы впились в его тело и начали высасывать жизнь, он проклял их. Громко, на всю площадь, так, что все слышали. Сказал: «Придёт тот, кто сломает ваши кристаллы, и вы будете пить слёзы своих детей, и не будет вам покоя ни в этом мире, ни в следующем». И умер. А кристаллы до сих пор целы. – Зураб сплюнул в огонь, и плевок зашипел на углях, испаряясь. – Так что сказки сказками, а толку чуть. Проклятия не работают. Месть не работает. Работает только сталь и сила. Только холодная ярость.

– Ты веришь в проклятия? – спросил Лекс, глядя на него в упор.

– Я верю, что за зло надо платить, – ответил Зураб, и в его голосе зазвенела сталь. – И что тот, кто мучает других, рано или поздно сам окажется в аду. Может, не в этом мире, так в следующем. А если следующего мира нет – тогда тем более надо брать всё здесь и сейчас.

– Что ты имеешь в виду? – тихо спросила Айрин, хотя, кажется, уже знала ответ.

Зураб вдруг усмехнулся, но усмешка вышла страшной – в ней не было веселья, только холодная решимость человека, которому уже нечего терять.

– А то и имею. Я с вами не потому, что верю в вашу свободу. Я с вами потому, что здесь и сейчас я могу убивать эльфов. И буду убивать, пока сам не сдохну. Пока каждого из них не прирежу, как они резали мою Любаву. Пока их слёзы не напьются моей ненавистью. Пока их кровь не оросит ту землю, где стояла моя деревня.

Повисла тяжёлая тишина. Айрин вздрогнула и отвернулась, пряча лицо. Грым побледнел и вжал голову в плечи, словно пытаясь спрятаться от этих слов. Даже Кор-Дум, видавший виды старый воин, нахмурился и покачал головой.

– Зураб, – тихо сказал Лекс, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело, – я понимаю твою боль. Правда понимаю. У меня тоже есть счёт к этому миру, тоже есть те, кого я не смог спасти. Но если ты превратишься в такое же чудовище, как они, чем ты от них отличаться будешь? Они убивают без жалости, потому что считают нас скотом. Если ты будешь убивать без жалости, без разбора, если ненависть затмит тебе глаза – ты станешь таким же. И тогда их правда победит. Тогда они действительно сделают из нас зверей.

– Я не чудовище, – Зураб резко поднял голову, и в его глазах сверкнула такая лютая ненависть, что Лекс на мгновение отшатнулся. – Я мщу за свою семью. За дочку, Любаву, пяти лет всего, которую сожгли заживо в собственном доме, когда я был в городе, когда я не смог её защитить. За жену, Дарину, которая ждала второго, носила под сердцем Борислава, мальчика, которого я никогда не увижу. За отца, Ратибора, который пытался их защитить с одним топором против десятка эльфийских лучников. Если месть делает меня чудовищем – значит, буду чудовищем. Но своих не трону. Никогда. Никого из вас. А они – не свои. Они – звери в человеческом обличье. И я буду резать их, пока рука держит топор.

Лекс молчал. Что он мог ответить? У него самого на совести была смерть Ромки, и он прекрасно знал, как чувство вины может сжигать изнутри, как жажда искупления может затмить разум.

– Ладно, – сказал он наконец, чувствуя, что спорить бесполезно, что словами здесь не поможешь. – Давайте спать. Завтра тяжёлый день.

Они улеглись вокруг костра, прижавшись друг к другу для тепла. Но сон не шёл. Лекс лежал с открытыми глазами, слушая, как завывает ветер снаружи, как где‑то далеко ухает филин, и думал о том, что сказал Зураб. О проклятиях, о мести, о том, где проходит грань между правосудием и жестокостью, между защитой и убийством.

Айрин рядом с ним тоже не спала. Он чувствовал её напряжение, слышал её прерывистое дыхание.

– Лекс, – прошептала она едва слышно, так тихо, что только он мог расслышать, – а ты правда думаешь, что мы сможем? Что у нас получится? Что мы не станем такими, как они?

– Не знаю, – честно ответил он, глядя в чёрное небо, где сквозь тучи проглядывали редкие звёзды. – Но если не попытаемся, то зачем всё это было? Зачем мы выжили, зачем бежали, зачем прошли через всё это?

– В Ингрии говорят: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». – Она помолчала, и в этом молчании была такая глубина, что у Лекса сжалось сердце. – Я раньше не понимала этих слов. Думала, это просто красивая фраза, которую говорят на праздниках. А теперь… теперь я готова умереть стоя. Ради них. Ради тех, кто не смог, кто остался на полях, кто сгорел в своих домах. Ради моей матери, которая прикрывала моё отступление.

– Ты не умрёшь, – твёрдо сказал Лекс. – Я не дам. Мы все не умрём. Мы дойдём. Мы найдём это убежище, мы выживем, а потом… потом мы вернёмся.

Она улыбнулась в темноте, и он почувствовал эту улыбку – кожей, сердцем, каждой клеткой своего измученного тела.

– Знаю. Потому я с тобой.

И вдруг он почувствовал чужой взгляд.

Лекс медленно повернул голову, стараясь не делать резких движений. Сердце забилось быстрее, рука сама собой легла на рукоять кинжала, лежащего рядом.

В двух шагах от костра, на камне, поросшем мхом, сидело существо.

Оно было похоже на человека – отдалённо, как статуя может быть похожа на живого. Высокое, стройное, с кожей, отливающей зеленью молодой листвы, с длинными волосами, переплетёнными с живыми ветвями и светящимися лишайниками. Одежда его была соткана из паутины и лепестков, а глаза – огромные, без зрачков, светились мягким, тёплым светом.

Лекс замер, боясь спугнуть. И вдруг в голове всплыло слово – Сильван. Оно пришло из тех обрывков знаний, что Архитектор загрузил ему в прошлый раз, когда он коснулся кристалла. Хранители леса, помощники Древних, живущие в глубине чащ.

Существо смотрело на него не мигая, и в этом взгляде читалось что‑то странное – словно оно изучало его, оценивало, решало, друг перед ним или враг.

А потом сильван поднял руку – длинные тонкие пальцы с ногтями, похожими на молодые побеги, – и в воздухе возникло видение. Картина, сотканная из света и теней, дрожащая, как мираж.

Лекс увидел лес. Огромный, древний, полный жизни. И в этот лес пришли они – стройные фигуры с факелами, прекрасные и безжалостные, эльфы. Они поджигали деревья методично, не спеша, с каким‑то мрачным торжеством. Огонь пожирал вековые стволы, звери бежали в ужасе, птицы падали с неба.

А потом картина сменилась: он увидел себя и своих спутников, стоящих на скале, а за ними – армию людей с факелами, идущую на эльфов. Те же факелы, те же горящие деревья, те же мёртвые звери, только лица другие.

Видение длилось несколько секунд и погасло, оставив после себя только горький привкус пепла во рту и странную пустоту в груди.