Григорий одним заклинанием избавился от теней. Он смотрел в сторону убегающим девушкам.

-Мы скоро вновь будем вместе – сказал мужчина и пошел в обратно, веря, что найдет решение как воссоединиться с Вереей.

***

А в кабинете, пропахшем властью и озоном повисла тягостная тишина. Дмитрий стоял над документами, перо дрожало в его руке с тонкими перепонками, бледными от напряжения. Чернильная капля упала на бумагу, расплываясь черным пауком. Он видел не текст, а глаза Лидии – сначала смеющиеся в оранжерее

«-Дима, посмотри на этот бутон! потом – полные слез в карете «За что?!», и наконец – пустые, как вымерзшие озера, в клинике. Слышал шепот тетушек, сливавшийся в шипящий приговор:

«Позор... Разорение... Конец... Конец...»

– Дмитрий... – голос Лилит прозвучал, как скрежет гравия по гробовой плите. – Решай. Ради нас. Ради костей предков в склепе. – Ее жабры судорожно сжались.

Ричард не давил. Он просто стоял. Его молчание было тяжелее чугунной гири. Его обещание защиты – гнилой доской над пропастью. Его угроза бездействия – неминуемым обвалом.

Дмитрий зажмурился. Внутри – глухой хруст, как будто ломается хребет рыбы, выброшенной на берег. Образ Лидии – той, первой, с запахом теплицы на руках, – рассыпался прахом. Осталась ледяная пустота и каменная тяжесть долга – перед портретами в галерее, перед тетками-привидениями, перед этим хищником у окна, сулящим спасение ценью души.

Они плыли, слепо борясь с течением. Ледяная вода сковывала мышцы, грязные волны хлестали по лицу, заливая рот и нос. Лидия, с вывихнутой лодыжкой, могла лишь беспомощно держаться за Верею, подавляя панику и острую боль при каждом неловком движении. Верея гребла одной рукой, стиснув зубы от усилия и боли в бедре. Кровь продолжала сочиться, окрашивая воду вокруг них в ржавый цвет. Ее дыхание было хриплым, прерывистым, лицо в лунном свете – мертвенно-бледным.

– Держись... – ее шепот тонул в плеске воды и далеком гудке парохода. – Должны... быть... близко...

«Гость» внутри Лидии бушевал. Вода, холод, паника, боль – все это разъедало его контроль, превращая в истеричного зверя в клетке. Он метался, посылая вспышки ледяного страха и искаженные образы. Ричард, смотрящий с усмешкой; стальной коготь, разрывающий плоть; темная вода, смыкающаяся навсегда... Оберег в кармане Лидии мертвенно холодел, его сила иссякла. Он был просто куском камня.

Вдруг – сквозь пелену усталости и боли – Верея замерла. Она перестала грести, втянула воздух, всматриваясь в туманную пелену, висевшую над водой чуть поодаль.

– Смотри... – она прохрипела, указывая подбородком. – Огонек... Зеленый...

Лидия, с трудом повернув голову, всмотрелась. И увидела. Сквозь влажную мглу, в сотне метров по течению, мерцал тусклый, зеленоватый огонек. Как больной глаз во тьме. Он висел невысоко над водой, едва различимый.

– «Туман»... – выдохнула Верея, и в этом слове было смесь надежды и отчаяния. – Его фонарь... Зеленое стекло... Дедовский обычай... Она собрала последние силы, судорожно рванулась вперед, увлекая Лидию.

– Греби! Хоть одной рукой! Помоги!

Лидия, стиснув зубы, забултыхала здоровой ногой, отчаянно пытаясь помочь. Каждое движение отзывалось адской болью в лодыжке и судорогой в мышцах. Расстояние до зеленого огонька не уменьшалось, казалось, даже росло. Течение тащило их мимо. Отчаяние сдавило горло.

– Эй! НА БАРЖЕ! – закричала Верея, голос сорвался на визг. – ДЕДАЛ! СЮДА!

Зеленый огонек дернулся. Замелькал. Потом начал медленно смещаться в их сторону. Из тумана выплыли смутные очертания низкого, широкого корпуса баржи. На носу, у фонаря, вырисовывалась высокая, сутулая фигура.

– Держись крепче! – прошипела Верея, делая последний, отчаянный рывок. Они почти поравнялись с баржой, но течение увлекало их за корму.

Сильная, узловатая рука в кожаном наруче впилась в воротник Лидии из темноты. Потом вторая схватила Верею за плечо.

– Тяни! – прозвучал низкий, хриплый голос, лишенный интонаций, но полный невероятной силы. Дедал.

Их выдернули из ледяной воды, как щенков. Они рухнули на мокрые, скользкие доски палубы «Тумана», задыхаясь, дрожа всем телом от холода и пережитого ужаса. Лидия скрючилась вокруг больной ноги, слезы смешивались с грязной водой на лице. Верея лежала на спине, прижимая ладонь к кровоточащему бедру, ее грудь бурно вздымалась.

Дедал стоял над ними, молчаливый, как скала. Его лицо в свете зеленого фонаря было изрыто морщинами, как старое дерево, глаза глубоко запавшие, но зоркие. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на их раны, на темную воду за кормой, потом кивнул куда-то в темноту.

– Отдавай! Полный! Прочь отсюда!

Баржа дрогнула. Раздался глухой рокот паровой машины где-то внизу. «Туман» начал медленно разворачиваться, черный корпус скользя в туман, унося их от кошмара туннелей, от Города N, от всевидящих глаз Ричарда.

Свобода пахла теперь мазутом, мокрым деревом и собственной кровью. Лидия, прижавшись спиной к холодному борту, смотрела, как берега с газгольдерами и трубами уплывают в серую мглу. Внутри, под слоем ледяной усталости и боли, «гость» затих, словно оглушенный спасением. Но Лидия знала – это передышка, не конец. Война плыла с ними. И зеленый глаз «Тумана» был лишь первым проблеском в долгом пути через мрак.

- Через три дня будем в столице. Вам надо сразу продумать куда отправитесь – буркнул мужчина, когда девушки разместились на паубе.

-У нас врача нет, есть только аптечка. Она в трюме. По еде ограниченное количество, но для вас прихватили немного.

-Спасибо, Дедал – тихо проговорила Верея, держась за ногу.

-Рад вернуть должок. Надеюсь, что наши пути больше не пересекутся.

Он открыл глаза. Ни гнева. Ни слез. Лишь бездонная пустота, глубже болотной трясины. Рука с пером стала чужой, свинцовой. Наклонился над документом. Чернильница. Перо ковыляло по бумаге, обогнуло кляксу-паука. Поползло вниз. Размашисто. Резко. Топор палача.

Дмитрий Бродский, Герцог Старого Света.

Звук пера – скрежет по стеклу души. Ричард не улыбнулся. Лишь тень удовлетворения скользнула в глубине изумрудных щелей. Он протянул руку за пергаментом.

Дверь кабинета распахнулась с грохотом сорванной петли. Ворвался запыхавшийся курьер в засаленной куртке, лицо – мокрый от пота платок. Швырнул смятую телеграмму Ричарду, захлебываясь:

– Срочно... Туннельный патруль... Сбежали!

Ричард взял листок. Мускул на скуле дрогнул – единственная трещина в маске. Воздух запахло грозой – едкий озон ударил в нос. Пальцы сжали бумагу, костяшки побелели.

– Понятно, – прорычал он, голос – удар точильного камня. – Приказ: Взять. Живьем. Пусть хоть кости переломают – доставить!

Гонец шмыгнул обратно, хлопнув дверью.

- Что ж... – спустя тягучую тишину произнес Безупречный. – Пока ты раздумывал над подписью, твоя супруга... проявила неожиданную прыть. Сбежала. Интересно, куда? – Сарказм капал ледяной смолой.

– Пусть бежит, – прошептал Дмитрий, не поднимая глаз, голос – Дальше нас обоих.

– О, как. Хорошо. Значит, возвращать не станем... – Ричард сделал паузу, изумрудные глаза скользнули по Дмитрию, как лезвия по камню. – Но, как ее законный опекун, я позабочусь о возвращении беглянки. В надлежащее состояние и место.

Он повернулся к тетушкам, застывшим в немом ужасе. Театрально-вежливый поклон был оскорблением.

– Прошу простить, дамы. Неотложные распоряжения ждут. – Его голос, внезапно ставший гладким и холодным, как полированный мрамор, не оставлял сомнений: аудиенция окончена. Он вышел бесшумно, оставив за собой запах озона и ледяное молчание.

Семейство Бродских осталось в одиночестве, раздавленное тишиной кабинета, где только что подписали приговор.

***

Баржа «Туман» выплюнула их на гнилые доски полуразрушенного пирса, как нежеланный балласт. Предрассветная мгла цеплялась за город клубами грязного пара, смешиваясь с удушливым дыханием столицы: гарью тысяч труб, кислым запахом речной воды, пропитанной мазутом и нечистотами, и чем-то еще – металлическим, неумолимым, как скрежет шестерен в гигантской машине. Свобода здесь пахла углем, потом и отчаянием.