Лилибет, не понимая подоплёки, но повинуясь сестре, с лёгким недоумением кивнула и последовала за ней.

Едва дверь за тётушками закрылась, Лидия поднялась, с трудом скрывая дрожь в руках.

— Я... я тоже удаляюсь, — прошептала она, избегая смотреть в его сторону, и почти выбежала из столовой.

Дмитрий не пытался её остановить. Он остался сидеть за огромным столом, сжимая в пальцах хрустальный бокал. Тишина в столовой стала внезапной и оглушительной. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя это непрошеное выражение — эту мягкость, это признание, вырвавшееся наружу вопреки всем его правилам.

«Что за дурь нашла на меня? — с недоумением подумал он. — Смотреть на неё, как на...» Он недоговорил даже мысленно. Но в душе с мучительной ясностью понимал: он смотрел на неё как на женщину, которую до сих пор хочет. Ту самую, что когда-то пленила его. И это осознание было страшнее любой вражды.

В безопасности своего будуара Лидия прислонилась к тяжёлой дубовой двери, чувствуя, как огонь стыда и смятения разливается по щекам. Она провела прохладными ладонями по горячей коже, будто пытаясь стереть следы его взгляда — того странного, непривычно мягкого взгляда, что обжёг её сильнее любой прежней холодности.

«Почему?..» — стучало в висках в такт бешено колотившемуся сердцу. Она зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение. «Сначала эта ледяная стена... это отчуждение в день моего возвращения... а теперь — почти нежность? Та самая, что была в самом начале?»

В памяти всплыли первые дни замужества — те редкие моменты, когда его глаза теплели, глядя на неё. Она тогда ещё верила, что за строгой маской аристократа скрывается живой человек. Потом эта надежда умерла, задушенная равнодушием и презрением. И вот теперь, когда она похоронила все чувства к нему, этот взгляд вернулся — неуместный, непонятный, сбивающий с толку.

Она с силой оттолкнулась от двери, стараясь заглушить внезапную дрожь в коленях. Это было хуже, чем открытая враждебность. Врага, который внезапно опускает шпагу и смотрит на тебя с неподдельным интересом, бояться куда страшнее.

***

Вечерний воздух над пепелищем был густым и неподвижным. Он пах ничем. Мёртвой землёй. Прахом.

Дмитрий стоял на краю чёрного пятна, въевшегося в землю. Луна окрашивала руины в сизо-серебристые тона. Он сделал шаг внутрь. Пепелище хрустнуло. Он не был здесь с той ночи.

Ветер шевельнул пепел, обнажив оплавленный осколок фарфора. Что-то острое кольнуло под рёбра.

Он закрыл глаза, позволив тяжести дней сдавить его.

Алексей Александрович...

Призрака не было. Был лишь пепел и правда.

Вы хотели изменить мир. Перекроить его под себя. Вы видели в нас пережиток. И вы рвались к власти. Настоящей, земной.А я... я смотрел на вашу дочь и видел в ней... ангела. Я хотел обладать этим светом. Сделать трофеем. Я думал, мы играем в шахматы.Мы были слепы. Оба. Вы не видели, что ваши трубы — это вены, питающие зверя. А я не понимал, что мой титул — это ошейник на его шее. Мы спорили из-за костей, не замечая, что лежим на жертвенном камне.Вы хотели власти. Я хотел ангела... а оказались просто дровами. Дровами для чужого очага.

Слова повисли в мёртвом воздухе. В них не было просьбы о прощении. Лишь горькая ясность. Они оба были пешками. Алексей стал угрозой и был сожжён. Дмитрий был опорой, но понял, что опора — лишь отборное полено для того же костра.

И в этой правде родилось новое понимание. Лидия. Она не была ангелом. Не была трофеем. Она была такой же, как он. Осколком. Её «тёмный сгусток» был таким же клеймом системы. Их обоих вырастили для чужой цели.

Он обернулся, посмотрел на огни своего особняка. Своей клетки.

Решение пришло тихо. Он больше не будет играть по их правилам. Его место было здесь, в пепле. И его единственным союзником была та, чью жизнь он разрушил.

Он в последний раз провёл рукой по спёкшейся стене.

Прощайте, Алексей Александрович. Наша партия окончена. Пора начинать новую. Против них всех.

И, развернувшись, Дмитрий Бродский твёрдым шагом покинул пепелище. Впереди его ждала война. И впервые за долгие годы он чувствовал, что идёт на неё правильной стороной.

Тишину в кабинете Дмитрия Бродского нарушали лишь два звука: мерное тиканье маятника да приглушённый треск догорающих в камине поленьев. Свет от пламени отбрасывал на стены, обитые тёмным штофом, неспокойные тени, заставляя резных угрей на ручках кресла, извиваться в такт этому плясу. Воздух, густой от запаха воска, старой кожи и сладковатого душка тины, въедался в лёгкие, напоминая о крови, что текла в его жилах — крови, которая теперь стала ему ошейником.

Его перепончатые пальцы сжали ручки кресла так, что дерево затрещало. Мысли, обычно холодные и выверенные, метались меж трёх огней: пепел Штокманов, исчезнувшая сиделка Ляля, и нависшая над ним самим угроза. И Лидия. Имя, словно спичка, чиркнуло в сознании, и вспыхнул навязчивый образ: тонкая, почти хрупкая линия её шеи, уходящая под кружево ее вновь нового платья. Он почувствовал, как могла бы отозваться его кожа на её коже — не жаром, а ледяным ожогом этого запретного влечения. Представил, как пальцы скользят по щеке, ощущая под собой пульс, как она вздрагивает, а в зелёных глазах, обычно полных ненависти, вспыхивает самое, давно утраченное доверие.

Воспоминание нахлынуло внезапно, яркое и болезненное, смывая сладкий мираж.

Библиотека родового особняка. Ричард Безупречный, смотрел на него взглядом дохлой рыбы.

«Беспокойство твоих тётушек понятно, Дмитрий. Состояние твоей супруги... становится проблемой. Публичный скандал — это уже не частное дело. Это — вызов».

Жаберные щели на его шее судорожно сжались, нехватка воздуха стала физической.

«Лидия пережила тяжёлое потрясение. Она не в себе».

«Именно поэтому она должна быть ограждена. Для её же блага. И для блага твоего рода. Нестабильный элемент... Совет Старших смотрит на это с большим беспокойством».

В его словах не было приказа. Лишь ледяная констатация. Отказ означал открытый вызов. А вызов — неминуемое падение.

«Я... позабочусь об этом», — выдавил он, и на языке встал вкус горечи и предательства, словно он проглотил комок болотной тины.

Воспоминание отступило. Дмитрий с силой вжался в кресло. Он не просто согласился. Он стал соучастником. Подписал бумаги, объявляющие жену безумной, чтобы сохранить призрачную безопасность. Но петля затягивалась. Ричард и Старшие расчищали поле. Штокманы были первой ласточкой. Теперь — его очередь.

Он просто хотел защитить её. Но сломал. Ради системы, которая теперь пожирала его самого. Мысли о формальном разводе, о новой, «подходящей» жене из стана Старших, казались единственным логичным выходом. Пустой, бесцветной, но безопасной жизнью. Но мысль о том, чтобы навсегда вычеркнуть Лидию из своего мира, прожигала изнутри яростным, нелогичным протестом. Её место в жизни, в его доме, в мыслях было единственной точкой опоры, которую он не мог позволить себе потерять.

Защититься. Оставался один, отчаянный шаг. Обратиться к тем, кого он считал союзником. Григорий. Он вспомнил ту ночь, когда израненный учёный приполз в его кабинет — живое доказательство того, что угроза реальна. Их странный, выстраданный союз, заключённый в полумраке над телом Григория, теперь должен был стать их единственным щитом. Безумный риск. Но выбора не оставалось.

Он резко встал, подошёл к письменному столу. Чернильница, тяжёлая,из обсидиана отразила искажённое пламя камина.

«Григорий. Обстоятельства требуют немедленной встречи. Угроза едина и исходит из общего источника. Полночь. Набережная Переплетения, 17. Вход со стороны канала. Приходите оба. Д.Б.»