«Я читал о подобных практиках, — подумал он, глядя на узор. — В трактатах по запретной некромантии. Счёл бредом сумасшедшего. А теперь этот бредовый узор... и сожжённые заживо люди...»

— Это не просто убийство, Вера, — прошептал он. — Это жатва. Кто-то собирал урожай. Их страх. Их боль. Их жизнь. — Его взгляд скользнул вверх, в сторону, где осталась Лидия. — То, что питает Старших. То, что течёт по их финансовым потокам, как говорил тот Коробейник. Алексей перекрыл один поток, а они просто нашли другой. Более... прямой.

Он взял дневник Ольги.

— И этот дневник... — он провёл рукой по потрескавшемуся переплёту. — В нём описано столько отчаяния... столько выстраданной боли. И эта боль — ресурс, то что, если её можно не просто собрать, а... культивировать? Выращивать в ком-то, как ядовитый плод?

Мысль была чудовищной. Верея смотрела на пробирку с почерневшим пеплом, и ей казалось, что она видит в нём застывшие крики, законсервированные страдания её друзей. А потом её взгляд упал на дневник. Лидия... её ярость... неужели это тоже часть урожая?

— Нам нужно понять этот узор, — её собственный голос прозвучал хрипло. — Это их подпись. Если мы найдём её в других местах... мы сможем вычислить следующую цель.

Григорий кивнул, его взгляд уже блуждал по полкам с фолиантами.

— Я сделаю эскиз. У меня есть... кое-какие старые книги. Но времени нет. Его нет совсем.

Он был прав. В городе, где Ричард Безупречный праздновал победу. В столице Лидия, отвергнутая официальной властью, одна, с яростью, которая, возможно, была не только её. А они сидели в подвале, с горсткой пепла и обугленного стекла, пытаясь разгадать замысел существ, для которых человеческие жизни и души были лишь валютой.

Верея подошла к небольшому оконцу. Сквозь грязное стекло пробивался тусклый свет утренней зари. Новый день наступал. День борьбы в тени.

Она сжала в кармане холодный осколок стекла. Узор впивался в кожу как обещание. Они нашли первую нить. Теперь она, наследница Коробейников, не отпустит её, пока не вытянет на свет всего паука, соткавшего эту смерть, и не поймёт, не является ли её лучшая подруга следующей жертвой — или частью самой паутины.

Столица за стеклом была иллюстрацией к чужой сказке — яркой, шумной и начисто лишённой смысла. Лидия стояла у окна в своих покоях в особняке Аглаи Коробейник, но не видела ни сверкающих экипажей, ни нарядной толпы. Перед глазами застыл призрак: чёрный остов дома на берегу реки, воронка пепла, поглотившая прошлое. Воздух в комнате, пропитанный запахом лимонной политуры и увядших фиалок, казался ей ядовитым. Лидия дышала пеплом. Он въелся в поры, крошился на языке, застревал в горле колючим комом — второй кожей, которую не сбросить.

Верея уехала, бросив на прощание лишь многозначительный взгляд и сдавленный шёпот:

«Держись».

Теперь Лидия осталась одна в этом музее собственного бессилия, где каждый предмет — от хрустальной вазы до портрета чужого прадеда с усмехающимися губами — напоминал о её поражении. Официальная власть в лице князя Оболенского показала ей своё истинное лицо — холодное, расчётливое и равнодушное. Путь закона оказался тупиком, упирающимся в стену государственной целесообразности.

И тогда пришло известие, ставшее последней каплей. Его принесла хозяйка дома с тем же выражением ледяного сожаления, с каким сообщают о кончине дальнего родственника.

— Мне только что доставили письмо, дорогая, — произнесла Аглая, ставя на стол изящную фарфоровую чашку. Звон, чистый и звенящий, показался Лидии оглушительным, будто удар хрустального колокола по её нервам. — От твоего супруга. Через его столичных поверенных. Он... проявил заботу о твоём состоянии.

Лидия медленно повернулась к ней. Мышцы шеи налились свинцом, суставы скрипели от невидимого сопротивления, словно её тело отказывалось подчиняться приказу, исходящему изнутри.

— Какая именно забота? — её голос прозвучал хрипло, сорвавшись с самых глубин горла, где застрял тот самый ком — не от слёз, а от густой, раскалённой ярости.

— Учитывая твоё... нервное потрясение, трагедию в семье и публичный инцидент на балу, — Аглая выдохнула, будто произнося нечто непристойное, — Дмитрий Дмитриевич счёл необходимым обратиться в суд Города N. Он ходатайствует о признании тебя временно недееспособной. Для твоего же блага, разумеется. Чтобы оградить от излишних волнений и... возможных необдуманных поступков.

Слова повисли в надушенном воздухе, острые и тяжёлые, как отточенные клинки. Недееспособная. Юридическая смерть. Её хотели окончательно запереть в стеклянном гробу благопристойности, выключив из игры, как сломанную игрушку. Дмитрий ставил жирную, окончательную точку в их браке-фарсе, забирая у неё всё — даже священное право на собственное безумие.

Внутри в самой глубине, что-то шевельнулось. Тёмный, холодный сгусток, притихший после шока от пожара, отозвался на эту новость не болью, а знакомым, ядовитым восторгом. «Видишь? Сломать. Выбросить». Под ложечкой заныло и похолодело, будто по венам пополз осколок льда, несущий с собой не боль, а странное, щекочущее предвкушение.

Лидия резко отвернулась к окну, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя на влажной коже красные, ровные полумесяцы. Не позволит этому голосу взять верх. Но она использует эту ярость — свою единственную и последнюю союзницу. Они боялись её. Боялись настолько, что пытались надеть на неё смирительную рубашку, сшитую из юридических параграфов.

— Я понимаю, это тяжело, — голос Аглаи звучал отстранённо, будто доносился из-за толстой стеклянной стены. — Но, возможно, это и к лучшему. Тебе нужен покой, Лидия. Длительное лечение. Вдали от... тех мест.

«Вдали от правды», — мысленно закончила за неё Лидия. «Вдали от возможности им отомстить».

Она смотрела на своё отражение в стекле. Бледное. Искажённое. Чужое. С глазами, в которых плескалась тьма из городских болот.

И решение пришло. Окончательное. Бесповоротное. Как удар отточенной стали по обнажённым нервам.

Она не будет бежать. Она вернётся. В самое логово змея. В Город N.

Но как? Недееспособную герцогиню не пустят на порог. Ей нужен был план. Хитрый. Изощрённый, как их собственные интриги. Нужно сделать вид, что пешка и впрямь сломана. Прекратить сопротивление. Убить в себе всё, что они так ненавидят — гордость, ярость, волю. Стать покорной оболочкой. Игрушкой, которая перестала заводиться.

Только так они ослабят хватку. Сможет дышать под их бдительными взорами. А она, в тени их презрения, будет искать. Слабые места. Ниточки, ведущие к тем, кто отдал приказ сжечь её семью дотла.

Это был чудовищный риск. Играть в немую, сломленную куклу, когда внутри всё кричит от боли. Подпустить к себе тех, кто уничтожил всё, что любила. И главное — держать в узде тот «сгусток», что мог в любой миг вырваться наружу и разрушить весь этот хрупкий, лживый фасад одним неверным движением, одним всполохом неконтролируемой ненависти.

Она глубоко вздохнула, заставив мышцы лица, обмякнуть, а плечи — ссутулиться под невидимым грузом. Она разжала пальцы, один за другим, преодолевая сопротивление собственной плоти. Она обернулась. На её лице не осталось и следа ярости — лишь пустота и покорность судьбе, выжженная, как пепелище дома.

— Аглая, — произнесла она тихо, и голос её дрогнул — не от слёз, а от чудовищного усилия воли. — Вы... вы правы. Я устала. Я не могу больше бороться.

— Она опустила голову, и этот жест дался ей труднее, чем любое сражение.

— Если Дмитрий считает, что это необходимо... Я готова вернуться. В Город N. Домой.

Аглая Коробейник смотрела на неё с безмолвным, леденящим изумлением. Она ожидала истерики, протестов, слёз. Но не этой ледяной, безжизненной капитуляции, страшной в своей неестественной тишине.

— Лидия, дорогая, ты уверена?.. — начала она, и впервые в её голосе прозвучала неуверенность.