Ворота отворились после недолгого переговора Луи со стражником. Нас встретила не толпа слуг, а всего несколько человек во главе с пожилой, сухопарой экономкой с ключами у пояса. Мадемуазель Клер. Её лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло от изумления и… испуга.

— Месье граф! Вы… вы живы! Мы получили известия… ужасные известия…

— Они ошиблись, мадемуазель, — холодно пресёк я её. — Но для внешнего мира граф де Виллар мёртв. Запомните это. Любая оплошность будет стоить дорого.

Её испуг сменился почтительной, но напряжённой собранностью. Она молча кивнула. Слуги были малочисленны и сдержанны — как и полагается в доме, где настоящая хозяйка отсутствует годами. Люди тети. Её тихая армия.

Я вошёл в холл. Высокие потолки, дорогая, но строгая мебель, портреты незнакомых мне предков де Вольтеров по стенам. Всё было безупречно чисто, пахло воском, травами и… абсолютной, звенящей пустотой. Здесь не было ничего от неё. Ни намёка на её присутствие, ни отголоска её смеха. Это было просто место. Убежище. И в этой отстранённости была своя горькая правота. Я не ждал её здесь и не увидел. Мои воспоминания о ней были навсегда привязаны к нашему шато, откуда меня выдернули по приказу короля, а её, тремя днями позже, увезли в Версаль.

Меня проводили в кабинет. Комната была просторной, но безличной. На столе лежали свежие карты, чернильница, бумага — всё необходимое и ничего лишнего. Всё для работы, ничего для жизни.

— Твоя тетушка... — протянул Луи, разминая затекшие плечи. — Она словно паук, плетущий невидимую паутину от самого Версаля до этой богом забытой норы. И я, черт возьми, рад, что эта паутина сегодня на нашей стороне.

Я поднялся по широкой лестнице. Мадемуазель Клер почтительно распахнула дверь в главную спальню — спальню графини.

— Мы приготовили для вас эти покои, месье граф…

Комната была огромной, холодной и абсолютно безличной. Роскошная кровать под балдахином, тяжёлые гардины. Ничего своего. Ничего нашего. Я вышел на балкон. Отсюда открывался вид на ухоженный парк, на поля. Её земли. Но не её дух. И не моё сердце.

Я сжал перила, чувствуя, как холод камня пронимает ладони. Гнев, острый и ясный, наконец-то прорвался сквозь апатию. Они отняли у нас всё. Даже право на память.

Вечером мы собрались на кухне — самом тёплом и, как ни странно, самом живом месте в этом мёртвом доме. Ужин был простым и сытным: похлёбка, хлеб, сыр. Луи, Оттавио и Катарина ели молча, поглощённые усталостью и чувством временного, но хрупкого покоя.

Катарина, закутавшись в слишком большую для нее шаль, притихла и казалась еще более юной. Её взгляд скользил по грубым стенам, по скромной утвари, и в нем читалось не разочарование, а облегчение. После пышного, но ядовитого уюта венецианских палаццо эта простая, честная бедность была ей куда милее.

Когда трапеза закончилась, я остался один в кабинете. Луи вскоре вошел, неся два бокала с коньяком.

— Лео... — начал он, протягивая один из них.

— Не надо, — я оборвал его, отстраняя бокал. — Сострадание не вернёт её ко мне. Это сделает только сила. Холодный расчёт и железная воля.

Я подошёл к карте Франции, висевшей на стене. Мой палец резко ткнул в Версаль.

— Она там. В самом логове льва. И чтобы вытащить её оттуда, мне нужно не сидеть сложа руки в этом пустом склепе, а действовать. Мне нужно не просто встретиться с Королём. Мне нужно сломать его волю.

Луи тяжело вздохнул, отставив оба бокала.

— И как ты это сделаешь? Ты сейчас — мёртвый человек, у которого нет ни титула, ни положения, чтобы что-то требовать. Ты жив лишь пока тайна твоего воскрешения не раскрыта.

— У меня есть кое-что поважнее титула, — я обернулся к нему, и в глазах у меня горел холодный огонь решимости. — У меня есть доказательства измены его правой руки, кардинала де Лоррена. Доказательства, купленные кровью в Венеции. Это не ключ, Луи. Это таран. И я использую его, чтобы обрушить стены её тюрьмы.

Я посмотрел в тёмное окно, за которым скрывалась ночь. Где-то там, в нескольких днях пути, была она. Моя Елена. В заточении, но, я надеялся, в безопасности. Пока я был «мёртв», с ней, вероятно, обращались хорошо. Но теперь всё изменилось. Моё воскрешение ставило под удар и её. Медлить было нельзя.

— Завтра, — сказал я тихо, но так твёрдо, что слова, казалось, вмёрзли в холодный воздух кабинета. — Завтра с первым светом мы начинаем. План не просто аудиенции. План наступления. Я поставил всё на кон в Венеции и выиграл. Теперь пришло время сорвать самый главный банк в Версале.

Эта ночь не будет спокойной. Но впервые за долгое время я чувствовал не бессильную тоску, а ясную, чёткую цель. Я вернулся не для того, чтобы прятаться в чужом доме. Я вернулся, чтобы забрать своё. Война начиналась завтра. И на этот раз я не отступлю.

Я остался один в кабинете после ухода Луи. В доме воцарилась гробовая тишина. Я подошел к окну. Ночь за стеклом была слепой, безлунной. Где-то там, за лесами и полями, был Версаль. И в одной из его бесчисленных комнат, под присмотром королевских стражников, спала или не спала моя жена. Я сжал кулаки. Пальцы сами собой сложились в знакомый жест — будто я снова сжимал эфес шпаги. Оружия у меня сейчас не было. Но было нечто более острое и смертоносное — ярость и любовь. Этого хватит. Этого должно хватить. Завтра мы начинаем войну. И на этот раз я буду сражаться не за короля, не за страну, а за себя. За неё. За наше украденное будущее. И пусть весь Версаль содрогнётся.

Два дня. Сорок восемь часов напряжённой, методичной работы. Кабинет в имении де Вольтер превратился в штаб операции по спасению моей жизни и возвращению моей жены. Мы с Луи прорисовывали маршруты, обсуждали возможные сценарии аудиенции у короля, составляли списки союзников при дворе, которых могла задействовать тетушка. Воздух был густ от табачного дыма и концентрации.

Катарина и Оттавио держались особняком, понимая серьёзность момента. Но на второй день терпение юного Фоскарини лопнуло. Он ворвался в кабинет без стука, с горящими глазами.

— Я хочу помочь! — выпалил он, его голос дрожал от обиды и желания доказать свою значимость. — Вы не можете оставить меня здесь, как какую-то ненужную поклажу! Моя матушка отдала меня вам на перевоспитание, чтобы я стал настоящим мужчиной! А настоящие мужчины не прячутся, когда их друзья в опасности!

В дверях, испуганно прижавшись к косяку, стояла Катарина. Услышав его громкий голос, она прибежала и теперь смотрела на него с тревогой. Оттавио встретился с ней взглядом, и его пыл немного поутих, сменившись смущением. Он видел в её глазах не только страх, но и старую, глубокую боль — боль, причину которой он хорошо знал и за которую теперь нёс тихую, мучительную ответственность. Его собственный голос прозвучал для него самого укором.

Луи поднял глаза от карты, готовый грубо оборвать его, но я опередил его. Я отложил перо и внимательно посмотрел на Оттавио. В его позе была не просто юношеская бравада, а искренняя, пусть и необузданная, потребность в искуплении.

— Твоя матушка отдала тебя мне, чтобы ты научился думать, — сказал я спокойно. — А настоящий мужчина — это не тот, кто безрассудно лезет на рожон. Настоящий мужчина — это тот, кто защищает. Кто берет на себя ответственность за тех, кто слабее.

Я сделал паузу, дав словам проникнуть в его сознание.

— Я и Луи едем навстречу большой опасности. Здесь, в этом доме, останется Катарина. Одна. Слуги тети — люди надёжные, но они не аристократы и не смогут защитить её, если сюда придут те, кто охотится на нас. Ей нужна защита. Защита человека её круга, который знает, как вести себя с сильными мира сего и не стушуется. Мне нужен кто-то, кому я могу доверить её безопасность. Мне нужен ты.

Оттавио замер. Его взгляд переметнулся на Катарину. Он увидел не просто девушку, а хрупкое, израненное существо, которое он когда-то обидел и которое теперь было ему доверено. Это была не игра в рыцаря, а искупление. Его бунтарский пыл мгновенно сменился чем-то другим — серьёзностью, важностью миссии.