«Хорошо, хорошо. Не кипятись», – он провел рукой по лицу, смывая остатки сна, но не похоть. – «Нечего пугаться раньше времени. Вечер будет долгим... и томным. Обещаю». Он стоял у кровати, и его самоуверенность, казалось, только окрепла от ее сопротивления. Взгляд, брошенный на нее, был полон обещания насилия.

Елена отодвинулась на самый край, дрожащими руками пытаясь прикрыть сорочку, стянуть ее на место. Отвращение сковало горло комом. Он стоял там, наблюдая за ее беспомощными попытками укрыться, как сатир после удачной охоты.

«Доброе утро, моя прелесть», – его голос был хриплым от сна, но полным привычной, теперь уже откровенно хищной самоуверенности. – «Надеюсь, я не слишком... разбудил тебя?»

Елена не могла вымолвить ни слова. Она лишь уставилась на него, чувствуя, как грязь его прикосновений въедается в кожу. Он тихонько рассмеялся, слегка наклонившись к ней, опираясь одной рукой о спинку кровати, смотря на нее, как на забавного, пойманного зверька.

«Все еще стесняешься? Скоро привыкнешь». Его свободная рука потянулась, чтобы коснуться ее волос, но она снова отшатнулась, прижимаясь к стене. Он лишь усмехнулся шире. – «Тем более, что формальности почти улажены. Документы на развод с Клеманс уже в работе. Скоро все будет окончательно».

Елена замерла. Развод? Значит, монастырь был лишь первым шагом. Ужасное предчувствие сжало сердце.

«А... а завещание Гаспара?» – выдохнула она.

Глаза Филиппа засветились триумфом. Он сел на кровати, его взгляд был прямым, бесстыдным.

«Ах, да. Оно все прояснило. Гаспар, в своей предсмертной мудрости», – он произнес это с легкой издевкой, – «четко прописал меня твоим единственным опекуном. Он доверил мне, своему старшему брату, устроить твою дальнейшую судьбу и управлять твоими землями, пока ты не обретешь... новую стабильность». Он сделал паузу, наслаждаясь ее бледнеющим лицом. – «И я эту судьбу для тебя выбрал, Елена. Ты станешь моей женой. Как только развод будет оформлен».

Мир рухнул. Воздух перестал поступать в легкие. Елена уставилась на него, не в силах вымолвить ни звука. Он воспринял ее ошеломленное молчание как согласие. Его лицо осветилось искренней, торжествующей радостью. Он наклонился и крепко, властно поцеловал ее в губы. Его губы были горячими, настойчивыми, лишающими воли.

«Я так рад», – прошептал он, отстраняясь, его глаза сияли. – «Я ждал этого так долго. Ты будешь моей королевой, Елена. Я сделаю тебя самой счастливой женщиной во Франции». – Он встал, полный энергии и счастья, и начал одеваться. – «А теперь тебе нужно подкрепиться. Надо набираться сил для нашего будущего».

Елена сидела, как парализованная, все еще чувствуя жгучий отпечаток его поцелуя на губах. Брак. С Филиппом. Это был не выход из ловушки. Это был ее окончательный приговор. Вечная камера рядом с тюремщиком.

«Завещание...» – еле выдавила она из себя. – «Покажите мне его.»

Филипп застегивал камзол, его лицо было безмятежным.

«Конечно, милая! Сейчас же принесу. Ты должна убедиться в мудрости Гаспара». – Он улыбнулся, как будто предлагал конфету, а не смертный приговор. – «А ты пока позавтракай».

Он вышел, оставив за собой шлейф его уверенности и дорогого одеколона. Вскоре пришел врач, бегло осмотрел ее, пробормотал что-то о прогрессе и удалился. Потом появилась Мари. Худая, бледная, с тарелкой овсяной каши. Она, как заведенная, взяла маленькую ложку, зачерпнула капельку и поднесла ко рту.

«Нет!» – вырвалось у Елены, инстинктивно. – «Мари, не надо! Перестань!»

Девочка вздрогнула, опустив ложку. Ее большие глаза смотрели на Елену с испугом и... странной решимостью.

«Но, Ваше Сиятельство...» – прошептала она. – «Я должна. Месье граф... он платит. За каждую пробу..». – Она назвала сумму, баснословную для крестьянской семьи. – «...целый золотой луидор. Каждый раз. Теперь мои братья и сестры... родители... они никогда не будут голодать. Никогда». – Она снова поднесла ложку ко рту и проглотила каплю каши. Потом поставила тарелку перед Еленой. – «Пожалуйста, кушайте, Ваше Сиятельство».

Елена смотрела на кашу, потом на худенькую фигурку Мари, готовую умереть за золотую монету. Комок встал в горле. Глаза застилали слезы горечи и беспомощности. Она взяла ложку. Рука дрожала. Каждая ложка каши, которую она отправляла в рот, казалась грязной, купленной ценой риска детской жизни. Она ела, едва сдерживая рыдания, чувствуя, как внутри все переворачивается от отвращения к происходящему.

Дверь открылась. Филипп вернулся. В руках он держал аккуратно свернутый пергамент с сургучной печатью. Он сиял.

«Вот, милая. Читай. Все четко и ясно».

Елена, отодвинув тарелку с ненавистной кашей, дрожащими руками развернула документ. Ее глаза бегали по выведенным каллиграфическим почерком строкам. И там, в середине текста, она нашла их: слова о том, что Гаспар де Вольтер, движимый заботой о своей любимой супруге Елене, временно передает все права опеки над ее личностью и управление ее вдовьей долей своему старшему и достопочтенному брату, Филиппу де Вольтер, «ибо уверен, что лишь он, Филипп, сможет наилучшим образом устроить ее дальнейшую жизнь и обеспечить ей достойное будущее».

Каждая буква жгла глаза. Это была ловушка, расставленная с могилы любящим мужем, который и представить не мог, в какие руки он отдает свою Елену. Или... Филипп нашел способ «правильно» истолковать волю? Неважно. Документ был здесь. Он был законен. Он отдавал ее Филиппу.

«Ну что?» – Филипп наклонился, его губы снова коснулись ее губ в быстром, властном поцелуе. – «Теперь все ясно? Не расстраивайся. Скоро ты будешь моей женой. И я сделаю все, чтобы ты забыла Гаспара и была счастлива. Обещаю».

Елена не чувствовала его поцелуя. Она не слышала его слов. Ее пальцы разжались. Пергамент с печатью Гаспара, ее мужа, ее спасителя и ее тюремщика с того света, медленно соскользнул с ее колен и упал на пол с глухим шуршанием. Звук падения завещания был похож на хлопанье дверью тюремной камеры.

Она сидела, уставившись в пустоту. Шок сменился леденящим, всепоглощающим осознанием. Все кончено. Ловушка захлопнулась навсегда. Гаспар, сам того не ведая или обманутый, передал ее в руки монстра. Филипп выиграл. Юридически. Морально. Физически. Выхода не было. Ни малейшего просвета. Ни единой щели в этой золотой, роскошной, невыносимой клетке. Это было фиаско. Полное и безоговорочное.

Глава 20. Призрак в Золоченых Стенах

Завещание. Оно лежало теперь на её туалетном столике, развернутое, как вечный укор, как кандалы, отлитые из пергамента и сургучной печати. Каждое слово, каждую извилину чернил, каждую лживую фразу о «достойном будущем» и «наилучшем устройстве». Она могла бы процитировать его во сне. Если бы сон приносил забвение.

Но сон не приносил ничего, кроме новой формы плена. Каждую ночь Филипп приходил. Каждую ночь он укладывался рядом с ней в широкой постели. Иногда он просто спал, его тяжелая рука лежала на ее талии или бедре, властная и неоспоримая. Иногда он прижимался, его губы искали ее шею, плечо, губы. Он говорил шепотом о скорой свадьбе, о счастье, которое он ей подарит, о том, как она будет блистать как его жена. Он позволял себе ласки, но пока сдерживался, сознательно оттягивая момент окончательного обладания – как охотник, растягивающий удовольствие от игры с загнанной дичью. Она не сопротивлялась. Она не отвечала. Она просто терпела. Реалии XVIII века висели над ней тяжелее балдахина кровати. Женщина, особенно вдова под опекой, не имела слова. Ее тело не принадлежало ей. Оно было частью имущества, переданного Филиппу волей покойного мужа. Сопротивляться было бесполезно. Филипп не отдаст свою игрушку.

Поэтому она лежала. Неподвижная. Холодная изнутри. Призрак в собственном теле. Она позволяла его прикосновениям скользить по коже, как скользит вода по камню, не оставляя следа. Она позволяла его губам касаться своих, оставаясь безжизненной, как кукла, отчего он лишь глубже погружался в иллюзию ее покорности. Внутри же бушевала тихая буря стыда, отвращения и бессильной ярости. Каждую ночь она умирала немного больше. Каждое его прикосновение – грубое, требовательное, лишенное всякой нежности – заставляло ее кожу сжиматься, а душу сжиматься еще сильнее. В эти мгновения, сквозь ледяную пелену отчаяния, прорывалось одно лишь воспоминание: руки Лео. Руки, которые в ту единственную ночь касались ее так, будто открывали святыню. Которые были тверды и нежны одновременно, лаская, исследуя, восхищаясь. Руки, заставившие ее почувствовать себя не вещью, а любимой. Хотя бы на миг. Хотя бы в обмане. Этот контраст был новой пыткой.