Поднялась суматоха. Прибежали перепуганные слуги. Явился сонный и растерянный врач с аптечкой. Коридор наполнился шепотами, топотом ног. Филиппа и Елену едва растащили. Елена продолжала «мурлыкать» и тянуться к Филиппу, ловя на себе его полный ужаса и отвращения взгляд.

«Успокойте ее!» – приказала Анжелика врачу, но сама обратилась к сыну, хватая его за руку. Глаза ее горели командным огнем. «Филипп! Нежно! Помни, что я говорила!»

Филипп сглотнул. Вид у него был так себе: помятый, бледный, с трясущимися руками. Но приказ матери был законом, особенно подкрепленный этим жутким спектаклем. Он подошел к Елене, которую врач пытался успокоить настойкой. Лицо Филиппа исказила гримаса усилия.

«Тише… Тише, Елена…» – произнес он сквозь зубы, делая невероятное усилие, чтобы голос звучал мягко. Он наклонился и… нежно взял ее на руки. Она была легкой, как перо, эта жертва его алчности. Жизель сделала невольный шаг вперед протянув руку, словно желая отнять хозяйку у этого человека. Елена мгновенно приникла к его груди, издавая довольное мурлыканье, гладя его щеку холодными пальцами. «Это Лео…Это Лео…»– мысленно твердила она, вживаясь в роль безумно влюбленной. Его запах – вина, пота, одеколона – вызывал тошноту, но она прижималась сильнее.

Он понес ее в ее комнату. Он уложил ее на огромную кровать. Она тут же ухватилась за его руку.

«Останься… Мой Филипп… Останься со мной…» – прошептала она, глядя на него влюбленными, влажными глазами. Взгляд ее был настолько искренним в своей мнимой преданности, что Филипп содрогнулся.

Он резко выдернул руку. «Я… я сейчас переоденусь. И приду. Обязательно приду.» Голос его был хриплым, фальшивым. Он метнулся к двери, как загнанный зверь. «А тебе… тебе надо выпить лекарство. Чтобы успокоиться. Сон крепкий.» Он кивнул врачу, который уже приготовил стакан с мутной микстурой.

Елена посмотрела на стакан, потом на Филиппа. Взгляд ее был полным доверия. «Для тебя… все для тебя, мой любимый…» Она взяла стакан, поднесла к губам и сделала вид, что пьет большими глотками. Горло работало, но жидкость лишь смочила губы. Она сглотнула воздух.

Филипп пятился к двери. «Вернусь… Обещаю…» – пробормотал он. Но по его лицу, по тому, как он жадно ловил воздух, как избегал ее взгляда, было ясно: он больше сюда не придет. Никогда. Эту комнату, эту женщину, этот спектакль безумия он готов был оставить навсегда.

Дверь захлопнулась за врачом и Филиппом. Елена замерла, прислушиваясь к их торопливым шагам, затихающим в коридоре. Только тогда она резко поднялась, подбежала к ночному столику и, схватив флакон для плевательницы, выплюнула туда обманчивый глоток микстуры. Горький привкус остался на языке. Она протерла рот краем простыни. «Контроль. Я выбрала не глотать. Я обманула их». Это маленькое действие, этот сознательный обман врага и сохранение себя от дурмана, принесло неожиданную волну чистой, леденящей силы. Она не была беспомощной игрушкой. Она переиграла их в их же игре.

Тишина в спальне была гнетущей. Жизель молча стояла возле кровати. Елена почувствовала дрожь в коленях – отзвук адреналина и страха. Она сделала шаг к Жизель и оперлась о ее плечо. Не для поддержки, а чтобы передать долю своей решимости. «Держись. Мы почти у цели». Служанка кивнула, ее глаза тоже горели в полумраке.

Елена подошла к окну, распахнула его. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый. Она вдохнула полной грудью, ощущая, как холод проникает в легкие, вытесняя остатки тошноты от запаха Филиппа. «Это мой воздух. Моя ночь». Где-то там, за черными силуэтами деревьев парка, по дорогам мчался к ней Бернар.

«Завтра… Завтра он будет здесь».

Страх от подслушанного разговора сменился лихорадочной решимостью. Ледяная крепость не рухнула. Она превратилась в остро отточенный клинок. «Бежать. Не прятаться – бежать. Вперед». План побега, который теперь нужно было обдумать до мелочей, стал не просто необходимостью, а актом восстановления власти над своей судьбой. Им нужно было срочно бежать. До свадьбы. До монастыря. До новой ловушки.

Она стояла у окна и смотрела в ночь. На востоке едва заметно серела полоска зари. До завтра оставались часы. Часы осады. Но теперь она знала – стены вражеской крепости треснули. И трещину эту звали страхом. Страхом перед ее мнимым безумием. Этим и воспользуется. «А я... я буду жить. Несмотря ни на что». Мысль прозвучала тихо, но с железной твердостью. Это было не исцеление, но первый камень в его фундаменте – непоколебимое решение выжить и быть свободной.

Глава 25. Затишье перед Штормом

Утро пришло с неожиданной милостью – глубоким, почти забытым сном. Елена проснулась не от кошмаров, а от первого луча солнца, пробившегося сквозь щель в ставнях. Тело, привыкшее к зажатой пружине страха, на мгновение растерялось, не веря тишине и покою. «Спала... Без ужаса», – пронеслось в голове, и это осознание принесло волну теплой слабости, почти благодарности. Ледяная крепость внутри все еще стояла нерушимо, но ее стены не сжимали сердце ледяными тисками, а лишь хранили холодную решимость. Она отдохнула. Это было маленькой, но важной победой над ночными тенями прошлого.

Столовая встретила ее пустотой и тишиной. Ни Филиппа с его хищными взглядами и фальшивой заботой, ни Анжелики с ее вечным недовольством и расчетливой холодностью. Елена села одна во главе огромного стола. Одиночество, которое еще вчера могло бы гнетущим грузом лечь на плечи, сегодня ощущалось как дар, как глоток чистого воздуха. Завтрак показался ей восхитительным. Она ощущала вкус каждого кусочка – маслянистый круассан, сладость варенья, горечь кофе. Это было не просто насыщение, а осознанное наслаждение моментом, возвращение права своего тела на простые радости, отнятое страхом и насилием. Это был завтрак свободы, пусть и временной.

Жизель, подававшая кофе, наклонилась чуть ближе, ее глаза блестели смесью облегчения и торжества.

«Граф и госпожа де Вольтер уехали по делам, Ваше Сиятельство», – прошептала она, едва сдерживая улыбку. – «Вернутся не раньше позднего вечера. Видимо, вчерашний… эпизод… возымел действие». – Она чуть помедлила, добавив с деланной серьезностью: – «Мне велено за вами присматривать. Чтобы вы ничего… не натворили».

Елена замерла с чашкой у губ. Потом из ее горла вырвался тихий, чистый смех. Звонкий и настоящий. Он эхом прокатился по пустой столовой, смывая остатки ночного напряжения.

«О, Жизель!» – воскликнула она, все еще смеясь. – «Какая же ты прелесть! «Не натворила»… Да я сейчас готова творить только чудеса спокойствия! Прикажи подать чай в Зимний сад. И позови Мари. Пусть день будет легким».

Жизель не смогла сдержаться – ее лицо расплылось в широкой, сияющей улыбке. Она быстро кивнула и скрылась, чтобы выполнить поручение, ее смех еще долетал из каменного коридора, продуваемого сквозняками.

День действительно выдался легким, почти праздничным, несмотря на метель, кружившую за высокими окнами. Они пили чай в просторной оранжерее – Елена, Жизель и Мари. Теплый, влажный воздух был напоен ароматом цитрусовых и земли. За стеклянными сводами бушевала вьюга, засыпая парк пушистым снегом, а здесь, под сенью пальм и древовидных папоротников, журчали маленькие фонтаны, рассыпая бриллиантовую пыль. Здесь, в тепле и зелени, подальше от комнаты кошмара и коридоров угрозы, Елена позволила плечам опуститься. Она слушала тихий смешок Мари, наблюдала за спокойными движениями Жизель. Никаких вздрагиваний при шорохе за дверью, никаких поисков угрозы во взглядах. Разговоры вертелись вокруг простых вещей. Мари, видя непринужденность госпожи, постепенно расслабилась, ее щеки порозовели от приятного тепла. Обед они снова съели вместе, в том же тропическом оазисе, под негромкое щебетание канареек в золоченых клетках и мерный плеск воды. Этот час тихого общения, лишенного подвоха, был бальзамом для ее израненной души. Она не забыла, но здесь, сейчас, она могла просто быть – не жертвой, не актрисой, а собой. Это был день передышки, день накопления сил перед неизбежной бурей, которая бушевала не только за стенами усадьбы.