И если прислушаться... В паузах между строфами, сквозь треск камина... Едва различимый, МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЗВОН. Словно отзвук невидимой, отточенной СТАЛИ, готовой к удару. Звон его торжествующей, безупречной мести. Звон его истинной, гибридной сути.

Он пел. Слова о «разбитой любви» и «увядшей сирени» лились, как струи ледяной воды. Губы складывались в идеальные формы гласных, язык отчеканивал согласные с хирургической точностью. Но в этой безупречности не было души. Была демонстрация абсолютного контроля. Над голосом. Над эмоциями. Над хаосом, пылавшим за окном.

Тень на стене колыхнулась. Угловатые очертания жабр на шее тени судорожно сжались, будто вбирая воздух, которого не было в душном кабинете. Когтеобразные пальцы тени сжались в кулак – жест, не повторенный рукой Ричарда, спокойно лежавшей на столе. Запах – тот самый, сладковато-гнилостный с оттенком озона – усилился на мгновение, смешавшись с ароматом воска и гари, принесенной Фомой. Ричард не дрогнул. Не сбился. Лишь глубина его зрачков, казалось, поглотила еще больше света, став почти черными, бездонными впадинами, откуда на миг блеснул тот самый нефритово-зеленый, нечеловеческий отсвет.

Последняя строфа романса повисла в воздухе, чистая и леденящая, как сосулька. «И лишь в душе... тоска... одна...» Он замолчал. Тишина навалилась тяжелее бархатных портьер. Только треск дров в камине да мерный тик хронометра нарушали гробовую тишину. И этот... металлический звон. Он не умолк. Теперь он звучал яснее – тихий, высокий, вибрирующий, как струна, затронутая ножом. Будто внутри него, за ребрами, кто-то водил напильником по лезвию. Готовя его. Наточенное. Безупречное.

Ричард медленно поднял руку. Не та, что была в тени – когтистая и чужая. Его рука. Человеческая. Безупречная. Пальцы с легкой перепонкой коснулись груди, чуть левее сердца, где под дорогим сюртуком бился пульс – ровный, неспешный, как шаги палача. Взгляд его скользнул к окну. Багровое зарево над кварталом Штокманов пульсировало, как открытая рана на теле ночного города. Оно отражалось в его глазах – двух холодных, темных озерах, лишенных отблеска человеческого сострадания.

- Лидия... – прошептал он, и в этом имени не было ни капли тепла, лишь холодная оценка новой фигуры на доске. Сгоревший дом Штокманов был не концом игры. Лишь снятием неугодной пешки. Теперь поле расчищено для главного действа. И ее, Лидию Бродскую, с ее «темным сгустком» и сломленной волей, предстояло разыграть. Безупречно.

Он улыбнулся. Криво. Беззвучно. Тень на стене ответила ему – ее растянутый, угловатый рот расплылся в немом, торжествующем оскале, полном острых, игольчатых теней-зубов. В кабинете пахло гарью, победой и сталью. Война только начиналась. И Ричард Альфонсо Безупречный был к ней готов. До последнего, отточенного, как бритва, нервного окончания. Звон стали в паузе романса был его боевым кличем.

Лидия проснулась. Не в мягкой перине дома Бродских, а на жесткой, скрипучей койке. Высокие потолки, покрытые паутиной трещин, как морщины на лице старухи, давили. Воздух густо пропитан запахами карболки, едких лекарств и скрытой сырости, въевшейся в стены. Где-то за стеной монотонно тикали часы, отсчитывая пленное время, а по коридору эхом отдавались чужие, тяжелые шаги. Рядом, на табурете, дремала, сгорбившись, пожилая сиделка в поношенном платье и чепце.

Девушка едва пошевелилась – кости ныли, мышцы одеревенели. Сиделка вздрогнула, как от удара током, ее морщинистое лицо исказила живая тревога.

-Тихо, тихо, детка, – залепетала она с густым простонародным акцентом, – не дергайся. Ща батюшку-доктора позову. Он велел...

- Доктора? Зачем? – голос Лидии хриплый, чуждый, как скрип несмазанной двери. Она попыталась приподняться на локтях, но слабость, липкая и всеобъемлющая, тут же сковала тело. «Карета... Темный переулок... Холодные руки, хватающие за плечи... Чей-то шёпот за спиной...» Обрывки памяти кололи виски осколками, не складываясь в картину. «Как я здесь? Где Дмитрий?».

- Лежи, говорю! – Сиделка мягко, но неумолимо прижала ее плечо к грубому матрасу. – Он сам все растолкует. Как полагается... – в ее глазах мелькнуло что-то глубоко знакомое – не просто страх, а тень собственного прошлого ужаса?

– Я тоже когда-то... – она резко оборвала себя, шаря взглядом по дверям, как загнанный зверек.

Лидия покорно, обессилено опустилась. Взгляд утонул в отсветах керосиновой лампы, плясавших по стенам, пытаясь выловить из пустоты в голове хоть одну внятную нить.

Шаги в коридоре приблизились – тяжелые, мерные, неумолимые. Сиделка метнулась к двери, прижалась к косяку, готовая испариться. В палату вошел доктор. Высокий, костлявый, в безупречно накрахмаленном, ослепительно белом халате поверх строгого сюртука. Холодные, как сталь скальпеля, глаза остановились на Лидии, изучая ее сверху вниз, как биологический образец. Тень от лампы скользнула по его лицу, заостряя скулы, делая его похожим на хищную птицу.

- Лидия Бродская… – произнес он, растягивая имя с ледяной, сладострастной надменностью. Тон вонзился в нее, как игла. Он знает. Знает и ненавидит.

- Как я здесь оказалась? – вырвалось, голос предательски дрожал. Она снова попыталась приподняться, опираясь на дрожащий локоть.

- И почему? – добавила, чувствуя, как ледяная волна страха поднимается от копчика к затылку. «Темный переулок... Шепот... Руки, впившиеся в плечи...»

Доктор не ответил. Резким движением хищника шагнул вперед и грубо вдавил ее плечи в матрас длинными, сильными пальцами. Холод его рук просочился сквозь тонкую ткань рубашки, обжег кожу.

- Тихо! – рявкнул он, дыхание, пахнущее мятой и формалином, ударило ей в лицо. – Не буянь! Сестра! Успокоительное, сейчас же! – бросил приказ в сторону двери, где сиделка замерла, как кролик перед удавом.

Лидия услышала торопливые, шаркающие шаги, затихающие вдалеке. Сердце колотилось, как бешеное, о ребра.

-Я спокойно спрашиваю! – прошипела она, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. – А вы... ведете себя как тюремщик!

Уголок его губ дрогнул в кривой, беззубой ухмылке.

-А вы, сударыня, забыли о приличиях, позволив мужу сдать вас сюда. Он щедро оплатил ваше лечение… особого рода. Теперь лежите смирно. Или познакомитесь с смирительной рубашкой.

В его словах змеилась недвусмысленная угроза и намек на нечто гораздо худшее, чем смирительная рубашка. В палату вбежала Марфа, дрожащей рукой сжимая шприц. Мутная, желтоватая жидкость внутри казалась ядовитой. Запах спирта ударил в нос, когда доктор грубо выхватил шприц и протер кожу на ее руке – жест был не дезинфекцией, а меткой жертвы.

-Не двигайся, – голос его был ледяным и плоским, пальцы впились в ее запястье как тиски. – Будет больно. Иглой он не колол – вонзал. Холодное жжение поползло по вене, как змея. Лидия зажмурилась, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть.

- Доктор, – голос Марфы прозвучал надтреснуто, как струна перед разрывом, – но они же… говорили, никаких лекарств. Только наблюдение… пару дней… – она не смотрела на Лидию, уставившись в пол, но в ее тоне была тень отчаянной попытки защиты.

Доктор резко обернулся к ней. Его глаза сверкнули чистой, немотивированной яростью. Он наклонился к Марфе так близко, что их лбы почти соприкоснулись, и прошипел – тихо, но с такой сконцентрированной ненавистью, что воздух вокруг них словно замерз:

- Не твое дело, Марфа! – каждый слог был как удар ножом. – Следи за ней. Делай, что скажу. Если проговоришься – сама окажешься на ее месте. У нас тут невменяемая пациентка, поняла? Или ты забыла, как это – лежать на койке? Хочешь вспомнить? Насовсем?

Марфа побледнела, как саван, кивнула, сжавшись в комок, и отвернулась к стене, ее плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. «Я тоже когда-то была здесь пациенткой...» – эхом прозвучало в памяти Лидии, обретая теперь леденящий смысл. Доктор, увидев, что Лидия обездвижена наркотиком, разжал пальцы с таким видом, будто сбрасывал грязь, и вышел, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре – звук отступающей угрозы.