— И ты поверил, — Верея покачала головой. — Поверил, что можно отдать одного ребёнка, чтобы спасти остальных.

— А ты бы не поверила? — Кассий усмехнулся, и усмешка его была горькой, мокрой. — Если бы тебе сказали, что так ты вернёшь Григория? Что так сможешь держать его за руку, слышать его голос?

Верея замерла. Слово ударило в неё, как ледяная стрела, — точное, безжалостное. Она открыла рот, но не нашла ответа.

Потому что он был прав. Потому что она сама, ещё несколько дней назад, была готова отдать память, душу, саму суть своей любви за призрачный шанс. И кто знает, на что бы она ещё согласилась, если бы Мать пришла к ней не с ключом от Запретного отдела, а с тёплым, участливым голосом и обещанием воскрешения.

— Мне жаль тебя, Кассий, — тихо сказала она наконец. — Потому что я понимаю. Но это не меняет того, что ты выбрал не ту правду. И не того, что теперь мы должны остановить её.

В цитадели Коробейников, глубоко под землёй, куда не достигал даже гул работающих машин, Мать сидела одна.

Перед ней на столе лежали семь детских локонов — светлых, русых, рыжих, — каждый в отдельной бархатной коробочке. Она перебирала их тонкими, высохшими пальцами, и губы её шевелились беззвучно, будто она вела давний, давно прерванный разговор.

— Уже скоро, — прошептала она в пустоту. — Совсем скоро.

За её спиной, за толстым стеклом, пульсировала синим светом огромная установка — та самая, что должна была стать мостом между миром живых и той, дремлющей тьмой, что ждала в болотах. Она знала, что Верея предала её. Знала, что Кассий схвачен. Знала, что Дмитрий идёт к ней с обнажённым клинком.

Но это было неважно. Ничего не было важно, кроме последнего, самого главного шага.

Она взяла в руки самый светлый локон, почти белый, и прижала к губам.

— Я иду к вам, мои маленькие. Мы больше никогда не расстанемся.

Свет установки мигнул — и в его пульсации на миг почудились очертания детских лиц. Семь пар глаз, смотрящих из темноты. Ждущих. Голодных.

Мать улыбнулась. И тьма вокруг неё сгустилась, принимая в свои объятия ту, что так долго сопротивлялась её зову.

В спальне нового особняка Лидия стояла у окна, положив ладони на холодное стекло. Ребёнок внутри затих — не испуганно, а насторожённо, будто тоже вслушивался в тишину.

— Я знаю, — прошептала она, обращаясь и к нему, и к той, далёкой, погружённой во тьму женщине, которую когда-то называла «матерью» Верея. — Но я не отдам. Ни тебя. Ни его. Никого.

Она закрыла глаза, и в темноте за веками ей почудился серый берег, чёрная вода и мальчик, стоящий у кромки прибоя. Он не звал. Не плакал. Просто смотрел — туда, где за тонкой стеной реальности горел тёплый, живой свет.

Свет, который она обещала защитить любой ценой.

Два с половиной месяца спустя

Зима вступила в свои права рано.. Город N укутался в туман, который не рассеивался даже в полдень, а по ночам вымораживал стены до самого камня. Лидия, которой оставалось ходить уже не больше месяца, почти не выходила из тёплых покоев особняка. Дмитрий приказал обить детскую войлоком — мера предосторожности, которую все понимали как попытку согреть не только воздух, но и собственные мысли.

В эти долгие, тягучие недели Верея почти не появлялась в Триумвирате. Формально — она занималась архивными изысканиями и анализом «сонной болезни». На деле — она вела охоту. Медленную, кропотливую, полную сомнений и недосыпа.

Информация, вырванная у Кассия, оказалась лишь первым звеном цепи. Кассий не знал, где находится цитадель Матери — та была слишком осторожна, чтобы доверить такой секрет даже самому преданному союзнику. Но он знал язык её курьеров: систему меток на стенах, запах особого масла для сапог, неправильный узор кирпичной кладки в переулках Старых Складов. Знал имена посредников, которые даже не подозревали, что работают на главу клана.

Люди Игоря, привыкшие двигаться в тенях так же естественно, как рыбы в мутной воде, три недели распутывали эту нить. Ещё две недели ушло на то, чтобы проверить каждое звено, не вспугнуть дичь, понять: где ложный след, а где — настоящий.

Верея участвовала в каждой вылазке сама. Она меняла платья на тёмные, грубые балахоны, выходила на ночные улицы, дышала гарью и сыростью, училась не падать в гололёд и не выдавать себя дыханием. Иногда ей казалось, что она преследует собственную тень. Мать всегда была на шаг впереди — или это только чудилось уставшему, измученному сознанию?

«Может быть, я всё надумываю?» — спрашивала она себя в бессонные часы, глядя в потолок гостевой комнаты, которую выделил ей Дмитрий. «Может быть, мать действительно ищет альтернативные методы? Может быть, её «фонд памяти» занимается именно тем, чем заявляет — изучением истории, а не заговорами?»

Но стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором вставало видение — тот самый чёрный камень, «Ключ Бездны», в детском кулаке Николая. И погремушка на бархате. И бред Лилибет: «Он в самих камнях... Ждёт своего часа...»

Сомнения не исчезали. Они стали частью её, как шрам от старой раны. Но она научилась действовать вопреки им.

Окончательно точка следования определилась на пятьдесят второй день после допроса Кассия.

Заброшенный водопроводный узел на самой границе города — там, где мостовая сменялась чавкающей грязью, а воздух уже пах не гарью, а болотной тиной и чем-то сладковато-гнилостным. Место, которое не значилось ни на каких картах, а в городских архивах числилось как «зона отчуждения после аварии 1908 года». Идеальное убежище. Идеальная тюрьма для секрета, который не должен был выйти наружу.

План штурма Дмитрий и Верея разрабатывали почти месяц. Он был многослойным, как старинный ларец: ложные отвлекающие манёвры, три запасных пути отхода, система сигналов, дублирующая голос и жесты, и главное — окно входа, которое составляло не больше семи минут.

Люди Игоря, два десятка отборных бойцов, прошли сокращённый курс подготовки: Верея объяснила им природу магических ловушек, научила различать запах «мёртвого» эфирного поля и не смотреть в глаза оживлённым стражникам. Игорь, мрачный и сосредоточенный, гонял их до седьмого пота, требуя безупречной синхронности.

— Мы входим не в бой, — повторял он на каждом инструктаже. — Мы входим в паутину. Одно резкое движение — и нас схлопнет. Вопрос не в том, сколько мы убьём. Вопрос в том, успеем ли мы выполнить задачу до того, как нас накроют.

Дмитрий слушал молча. Его рука, перевязанная после последней стычки с агентами Матери (они наткнулись на засаду в портовых складах), всё ещё болела, но он скрывал это даже от Игоря. Лидия не должна была знать. Она и так слишком много видела во сне — тех самых, серых берегов и мальчика, который стоял всё ближе.

В ночь перед штурмом Лидия долго не отпускала его.

— Я чувствую, — сказала она, прижимаясь щекой к его плечу. — Там, внутри... она не злая, Дима. Она просто устала. Пообещай мне, что ты не убьёшь её, если можно будет иначе.

Дмитрий поцеловал её в лоб, ощущая под губами влажную, горячую кожу.

— Обещаю, — сказал он. — Но и ты обещай: не вставай с постели, пока я не вернусь. И не смотри в окна.

Она не спросила, почему. Она знала.

Штурм начался за час до рассвета.

Снаружи здание — почерневший кирпич, провалившаяся крыша, выбитые стёкла — ничем не отличалось от десятков других заброшенных строений, рассыпанных по окраине. Но Верея, стоявшая рядом с Дмитрием в предрассветном тумане, чувствовала другое. Гул. Не слухом — костями. Низкочастотную вибрацию, которая поднималась из-под земли и давила на челюсть, на глазные яблоки, на самую глубину сознания. Здесь было то, что не должно было существовать.

— По плану, — тихо сказал Дмитрий. — Игорь, первая группа — на перехват коммуникаций. Вторая — за нами. Верея, ты со мной.

На нём был простой тёмный камзол без знаков отличия, в руке — не парадная шпага, а тяжёлый, матовый тесак с фамильным гербом на рукояти. Оружие не для дуэлей. Для выживания. На поясе — два заряженных револьвера с обсидиановыми пулями. Верея проверила свой посох, инкрустированный резонирующими кристаллами — они слабо мерцали, настроенные на её кровь. Если она ошибётся в резонансе, кристаллы взорвутся, искалечив её. Но выбора не было.