Детство: Маленькая девочка в синем платьице, смешно топающая по луже во дворе. Запах мокрого асфальта и маминых пирожков с капустой. Плач, когда уронила любимого плюшевого медвежонка в грязь. И тёплые, сильные руки отца, поднимающие её, вытирающие слёзы: «Ничего, солнышко, отмоем Мишутку!». Беззаботное счастье, где главные трагедии – разбитая коленка и дождь, испортивший прогулку.

Школа: Парта, испещрённая надписями. Резкий запах мела и промокашки. Стыд из-за двойки по математике, спрятанный дневник. Первая лучшая подруга – Аня, с которой шептались на уроках и делились бутербродами. Смех на переменах, такой громкий, что учителя кричали: «Тише!». Первая влюблённость – в высокого мальчика из параллельного класса, на которого только смотрела украдкой, краснея до корней волос.

Институт: Студенческое общежитие, пахнущее дешёвой лапшой и надеждами. Бессонные ночи перед экзаменами, заваленный книгами стол. Первый настоящий поцелуй – в тёмном углу парка после вечера в клубе. Неловкий, влажный, сладкий от коктейля. Сердце, колотящееся, как птица в клетке. Чувство, что весь мир теперь вращается вокруг этого мальчика с гитарой и смешными веснушками.

Первый раз: Комната в общаге, застеленная ситцевым покрывалом. Дрожащие руки, стеснение, смешанное с жгучим любопытством. Небольшая боль, потом тепло, странная близость и ощущение, будто переступила какой-то важный порог. Утром – смущённый взгляд и обещание «навсегда», которое растаяло через полгода, как дым. Боль расставания тогда казалась концом света.

Работа: Первый день в детском саду. Море маленьких, любопытных глаз, смотрящих на неё снизу вверх. Паника: «А вдруг не справлюсь?». Первые слёзы ребёнка, которого она утешила. Первые доверчивые обнимашки за ногу. Ощущение нужности, тепла, которое давали эти маленькие человечки. Простые радости: детский смех, неуклюжие рисунки, первый выученный стишок. Жизнь, наполненная смыслом, который был понятен и ясен – помогать, заботиться, любить.

Картины мелькали, сменяя друг друга. Радость, грусть, победы, провалы, обыденность и моменты счастья. Жизнь обычной девушки из обычной семьи. Ничего грандиозного, но её жизнь. Искренняя, немного наивная, наполненная теплом к детям и верой в хорошее.

И вот он. Лео.

Его образ вспыхнул не как другие картинки, а как ослепительная вспышка. Не пентхаус, не клуб "Облако 45". А его лицо в тот момент в клубе, когда их взгляды встретились впервые. Холодные, оценивающие янтарные глаза, которые увидели её, такую чужую. Потом – его улыбка, когда он протягивал ей розовый коктейль. Нежный и в то же время властный. Его руки на её талии во время танца. Его шёпот на ухо о «командном центре». И... ночь. Вспышка чистого, физического блаженства, смешанного с доверием, которое граничило с самозабвением. Его прикосновения были откровением, его нежность – наркотиком. В тот момент она горела.

Потом – утро. Ледяной тон. Визитка. Фраза «как смена в детском саду». Стыд. Боль. Разбитость. И... любовь. Дикая, нелепая, не умирающая даже от осознания его цинизма.

И последняя картина: его лицо на экране телевизора в кафе. Строгое. Героическое. Погибший. Вчера. Спасая чужих. Её Лео. Подлец и герой в одном лице. Парадокс, который разорвал её изнутри.

В туннеле не было чувств. Ни боли от воспоминания утраты, ни стыда, ни даже той всепоглощающей любви, что свела её в могилу. Было лишь знание этих чувств. Как будто она читала книгу о себе. Знание, что она любила его. Любила того, кто убил её своей жестокостью и своей героической гибелью. Любила даже сейчас, плывя к свету, не чувствуя ничего.

Свет становился ближе. Теплее. Он заполнял всё её существо, обещая покой, забвение этой странной, оборванной жизни. Картины воспоминаний замелькали быстрее, сливаясь в пёструю ленту, теряя чёткость. Детский смех, мамины пирожки, школьная доска, гитара первого парня, слёзы малыша в детском саду, его руки... Все растворялось в нарастающем сиянии.

«Кто же знал..». – промелькнула последняя связная мысль, лёгкая, как вздох. «Кто же знал, что в двадцать четыре... я умру от разбитого сердца.» Ничего героического. Просто остановилось сердце, не выдержав контраста боли и любви, подлости и героизма, вчерашнего утра и вчерашней смерти.

Она была почти у цели. Свет готов был принять её, растворить в своём безмятежном золоте. Готовилась к последнему толчку в вечность, к тишине и небытию...

И вдруг – Голос.

Не внутри. Не из воспоминаний. Извне. Громкий, чёткий, пронзительный, как удар шпаги о камень. Полный не терпящей возражения власти и... паники?

«ГРАФИНЯ!»

Слово прозвучало как гром среди ясного неба. Оно врезалось в поток света, заставив его замереть, дрогнуть. Лия почувствовала... толчок? Не физический, а скорее сдвиг в самом её существовании.

«ЕЁ СИЯТЕЛЬСТВО ЕЛЕНА ЖИВА! СКОРЕЕ!»

Голос звал её. Не Лию. Графиню. Её Сиятельство. Имя – Елена? – звучало чуждо и странно знакомо одновременно, как эхо из глубокого колодца.

Свет перед ней не погас, но... изменился. Он больше не манил покоем. В нём появилась тревожная вибрация. Туннель дрогнул. Картины её прошлой жизни – детство, школа, Лео – вдруг поблекли, стали прозрачными, как дым, и начали стремительно уплывать назад, в темноту.

Вместо тёплого забвения – резкий, властный зов из другого времени, другого места, к другому имени и другому титулу.

«Елена?...» – последний смутный вопрос пронёсся в её угасающем сознании, уже не принадлежащем Лии.

И тьма, уже не мягкая, а плотная и холодная, сомкнулась над ней снова, унося не к свету, а в бездну нового, неведомого пробуждения. Зов мужского голоса – «Графиня! Её сиятельство Елена!» – остался последним эхом в угасающем сознании Лии, стирая границу между смертью и новым, пугающим рождением.

Глава 6. Карета в Кювете и Графиня Де Вольтер

Сознание вернулось внезапно, как удар кнута. Не мягкий золотой свет, а резкая, пронизывающая боль во всём теле. Лия открыла глаза. Мир плясал, переворачивался. Над ней – не небо, а тёмное, потрескавшееся дерево и обивка, свисавшая клочьями. Воздух был густым, пыльным, с привкусом железа (крови?) и конского пота. Она лежала на боку, зажатая между разбитой скамьей и... телом.

Рядом, в неестественной позе, запрокинув голову под невозможным углом, лежал мужчина. Красивый, с острыми чертами лица и тёмными волосами, собранными у шеи лентой. Его глаза были широко открыты, стеклянные, устремлённые в никуда. Рот полуоткрыт. Он не дышал. Эта мысль пронзила Лию ледяным ужасом, смешанным с сюрреалистичным отстранением. «Лео?» – мелькнуло автоматически, но нет. Это был не он. Чужой. Мёртвый.

Снаружи доносился хаос. Пронзительный женский визг. Резкие мужские крики. Громыхание, фырканье испуганных лошадей. Снег? Холодный воздух врывался через разбитое окно.

«Графиня! Ваше сиятельство! Отзовитесь!» – чей-то отчаянный голос прорывался сквозь гам совсем близко, за деревянной стеной. Стук. Что-то царапало дверь, которая висела криво на одной петле.

Лия попыталась пошевелиться. Боль пронзила бок, плечо. Она застонала. Этот звук, казалось, подстегнул людей снаружи.

«Она жива! Слышите?!» – заорал тот же голос. – «Ломайте дверь! Аккуратнее!»

Послышался треск дерева, скрежет металла. Свет – серый, зимний, ослепительный после темноты кареты – хлынул внутрь. В проёме протиснулся мужчина. Невысокий, коренастый, с лицом, перемазанным грязью и кровью из рассечённой брови. На нём был странный синий кафтан, расшитый галунами, поверх – меховая безрукавка. Его глаза, дикие от адреналина, метнулись к Лие, потом к мёртвому мужчине рядом с ней. В них мелькнуло что-то страшное – ужас, отчаяние. Но он быстро сфокусировался на Лие.

«Ваше сиятельство! Слава Господу!» – Он ловко, но крайне осторожно подобрался к ней, стараясь не задеть сломанную скамью и тело графа. «Держитесь! Сейчас вытащим вас!» – Его руки, сильные и грубые, но аккуратные, обхватили её под плечи и колени. Лия вскрикнула от боли при движении. «Терпите, графиня, терпите!» – Он вытащил её из кареты в свет и холод.