Воздух в Запретном отделе был не просто другим. Был противоположным. Если в основном хранилище пахло пылью, старым пергаментом и высохшими чернилами, то здесь воздух был густым, влажным и тяжёлым, как в склепе после наводнения. Он не просто стоял — налегал на барабанные перепонки, давил на грудную клетку, пропитывая одежду запахом озонованного камня и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего увядшие лилии. Свет газовой горелки в её ручном фонаре не рассеивал мрак, а лишь вырывал из него фрагменты: гранитные подиумы, чёрные, как базальт, и предметы на них, от которых взгляд соскальзывал, не желая фокусироваться. Ключ — холодная, инкрустированная костью пластина — жёг ей карман сквозь ткань, будто кусок сухого льда. Этот ключ Мать вручила ей неделю назад, скрепив их молчаливую сделку.

Она двигалась медленно, чувствуя, как пол под ногами, выложенный неровными каменными плитами, будто слегка пружинит, как кожа над нарывом. Её цель лежала в центре. Ларец. Не деревянный, а будто вырезанный из цельного куска ночи, инкрустированный потускневшими серебряными прожилками. Обсидиан. Мать велела прийти сюда, «для первого урока».

Положив ладонь на крышку, она ощутила не холод, а тепло, как от кожи живого, спящего существа. Серебряные прожилки вспыхнули тускло. Крышка отъехала беззвучно. Внутри на чёрном бархате, лежал шар из абсолютно чёрного, матового обсидиана. Взгляд, упавший на него, не отражался. Верея инстинктивно отпрянула, чувствуя лёгкое головокружение.

Рядом лежал свиток. Холодный, протокол вскрытия души.

«Артефакт: «Зеркало Забвенных». Механизм: устанавливает резонанс с утраченной памятью цели, формируя мост. Топливо для моста — память оператора: наиболее яркий, эмоционально заряженный эпизод, определяющий связь с целью. Мост перемещает, а не копирует. Оператор навсегда теряет выбранный эпизод, замещая его архивной справкой о событии, лишённой эмоционального веса и сенсорного отпечатка».

Верея застыла. Отдать не память. Отдать ощущение. Ту самую вспышку тепла в груди, когда Григорий впервые назвал её просто «Верой». Вернуть ему рассудок ценой смерти самой любви? Это был не инструмент спасения. Это была кара.

— Понимаешь теперь, почему я отговорила тебя от него сразу? — Голос Матери возник из тени у следующего подиума. Она была уже здесь, наблюдала. На её лице — не торжество, а холодная демонстрация. — Александр Коробейник использовал горе. И породил заразу. «Зеркало» требует целостной души для жертвы. У тебя её нет. Она уже надтреснута. Это привело бы только к новому искажению.

— Зачем тогда показывать? — спросила Верея, голос ровный, но внутри всё сжалось.

— Чтобы ты знала цену альтернативы. И ценила путь, который мы избрали.

Мы. Слово повисло в тяжёлом воздухе. Путь предательства и шпионажа уже был избран. Сделка была заключена: информация о планах Триумвирата в обмен на доступ к архивам и «альтернативным методам» для Григория. Этот визит был частью оплаты — демонстрация лояльности и получение инструкций.

— Гильдии Нового Света, — начала Мать, подходя ближе, — наращивают давление на Триумвират, требуя «решительных мер против сонной болезни». Они видят в Кассии не фанатика, а… союзника в борьбе с «засильем старой аристократии». Их амбиции слепы. Они пробьют брешь в и без того тонкой стене сдерживания.

— Что ты хочешь? — спросила Верея, уже зная, ответ её не обрадует.

— На ближайшем Совете Бродский будет вынужден реагировать. Гильдии предложат свой план — вероятно, силовой, с применением их новых технологий на границе районов. Ты должна обеспечить, чтобы это предложение не прошло. Любой ценой. Аргументируй рисками, найди причины, надави на Арсения Петровича. Но не дай им получить полную свободу действий. Их энергия должна быть направлена в безопасное русло. В русло, которое мы контролируем.

Предать не только доверие, но и, возможно, здравый смысл? Верея смотрела на чёрный шар. Образ Лидии с бала — уверенной, с рукой на животе, с Дмитрием-скалой рядом — вонзился в сознание ядовитым шипом. Та самая Лидия, что когда-то рыдала у неё на плече от одиночества. А теперь… Теперь у неё было всё. Союзник. Наследник. Будущее. Почему у неё, Вереи, всё рассыпается в пыль, в тихий бред в затемнённой комнате?

— А «Дремлющий»? — спросила она, пытаясь заглушить зависть логикой. — Ты знаешь, он связан с её ребёнком. Риск гильдий может спровоцировать…

— Бродские сделали свой выбор, — холодно отрезала Мать. — Они впустили будущее в утробу в самое неподходящее время. Их сентиментальность — их проблема. Наша задача — не дать их проблеме, стать нашей катастрофой. Держи гильдии в узде. Это твоя часть договора.

Верея молча кивнула. Выбора у неё не было. Он был сделан неделю назад, когда она впервые сказала «хорошо». Этот кивок был лишь подтверждением.

— И Ворг? — выдавила она.

Тень беспокойства скользнула по лицу Матери.

— Он здесь. Ищет слабые места. «Бледноглазый доктор» видит в этом кризисе уникальный эксперимент. Он не остановится ни перед чем ради данных. В том числе может проявить интерес и к… интересному состоянию госпожи Бродской. Будь бдительна. Его появление — переменная, которую мы не контролируем.

Она развернулась, собираясь уйти.

— Твой доступ здесь открыт. Изучай архивы. Ищи свои «альтернативные методы». Но помни о приоритетах.

Мать растворилась в темноте. Верея осталась одна. Воздух давил. Ключ жёг. Чёрное «Зеркало» лежало перед ней как напоминание о цене других путей. Она потянулась не к нему, а к стеллажам с папками. Нужно было понять механизм. Дневник Анны. Ритуал Александра. Роль Ворга. Увидеть корень, чтобы… чтобы что? Спасти Григория? Или просто понять, как выжить в игре, в которую её втянули?

И сегодня встреча с Лидией. Мысль об этом вызвала едкий привкус. Но и странное, тянущее чувство. Увидеть её. Увидеть это — то самое «всё», что у неё было. И сыграть свою роль.

***

Свет зимнего утра, бледный и жидкий, лился в будуар не согревая. Лидия сидела у туалетного столика, но не смотрела в зеркало. В руках она держала старый черепаховый гребень. Пластины панциря были гладкими, отполированными временем и прикосновениями. Это была не её вещь.

Она закрыла глаза, и пальцы сами нашли знакомые сколы на ручке. Перед внутренним взором встал не этот будуар с парчой и зеркалами, а солнечная, пыльная гардеробная в их старом доме, пахнущая нафталином и лавандой. Она, пятнадцатилетняя, с вечно недовольным взглядом, сидела на пуфе, а её мать, Ольга Витальевна Штокман, стояла у трюмо. Живот под лёгким батистовым утренником был уже большим, круглым. Лидия смотрела с холодным, подростковым осуждением на эту нелепую, по её мнению, уязвимость.

— Перестань хмуриться, Лидуся, — голос матери был усталым, но тёплым. — Сестрёнка почувствует и родится букой.

— Какая ещё сестрёнка, — бурчала Лидия.

Мать вздохнула, взяла с туалетного столика эту самый гребень.

— Помоги мне, — попросила она просто. — Руки уже не поднимаются так высоко.

Лидия, ворча, встала, стала медленно расчёсывать её тяжёлые пряди. Потом мать заговорила, глядя в отражение:

— Ты знаешь, почему я храню этот гребень? Её дала мне моя мать, твоя бабушка, когда носила тебя. Говорила: «Расчёсывай мысли, пока волосы расчёсываешь. Страх, злость — всё вычеши, в клубки не сбивай. Чтобы ребёнку внутри просторно было». Глупость, да?

Лидия молчала.

— Сейчас я думаю, — продолжила мать тише, — что она была не права. Не всё надо вычёсывать. Некоторые мысли… некоторые страхи… они как корни. Держат. Не дают ветру вырвать тебя с потрохами. Главное — не дать им прорасти наружу и опутать всё вокруг. Держать их внутри, в темноте. Как фундамент.

Она положила свою руку — уже немного опухшую — поверх руки Лидии.

— Ты моя крепость, Лида. Первая, самая сильная стена. И для неё, — она погладила живот, — ты тоже будешь стеной. Не бойся быть ею. Бойся стать тюрьмой.