— Не знаю, — наконец сказала она. — Надеюсь, что нет. Но я не могу быть уверена. Никто не может. Пока не окажется на краю.

Они сидели рядом, две женщины, которых судьба свела в огне и пепле старого мира. Верея вспомнила их первую встречу — в столице, на приёме у графини Воронцовой. Лидия тогда была ещё не Лидия Бродская, а Лидия Штокман — молодая, испуганная, затянутая в корсет, с глазами, полными той самой смеси гордости и отчаяния, которая так поразила Верею. Они разговорились случайно — о книгах, о погоде, о том, как тяжело быть чужими среди своих. А потом, когда Лидия вышла замуж за Дмитрия, когда начался ад с сонмами и «Дремлющим», их дружба окрепла. Несмотря на клановые распри, на недоверие, на то, что Верея была Коробейников, а Лидия — женой Бродского.

— Помнишь ту ночь? — спросила Верея, глядя на замёрзший фонтан. — Когда «сгусток» внутри тебя вырвался, и ты думала, что умрёшь?

— Помню, — тихо сказала Лидия. — Ты кричала: «Дыши! Цепляйся! Я не позволю тебе уйти!». У тебя тогда глаза были бешеные. Я испугалась не магии — тебя.

— Я сама испугалась, — призналась Верея. — Я не знала, что делать. Но я не могла позволить тебе умереть. Ты была… ты была первой, кто посмотрел на меня не как на «главу клана Коробейников». Как на человека. Как на подругу.

— Ты и сейчас моя подруга, — сказала Лидия. — Даже если ты убила свою мать. Даже если ты шпионила для неё. Даже если весь мир рухнет. Это не изменится.

Верея наконец заплакала. Не красиво, не тихо — навзрыд, как ребёнок, уткнувшись лицо в плечо Лидии, которая обняла её, прижимая к себе одной рукой — второй придерживая огромный живот. Платье Лидии намокло от слёз, но она не отстранялась. Она гладила Верею по голове, по тугой косе, и шептала что-то бессвязное, успокаивающее — как когда-то её собственная мать, Ольга, шептала над колыбелью.

— Всё пройдёт, — говорила Лидия. — Боль не уйдёт, но ты научишься с ней жить. Я научилась. И ты научишься. Мы вместе.

Они просидели так, наверное, с час. Потом Верея успокоилась, вытерла лицо рукавом, посмотрела на Лидию покрасневшими глазами.

— У тебя молоко на платье, — сказала она хрипло.

— У меня всё на платье, — усмехнулась Лидия. — Слёзы, сопли, чай, который я пролила сегодня утром. Я теперь ходячая катастрофа.

— Ты ходячее чудо, — поправила Верея. — Ты носишь под сердцем жизнь, которая чуть не стала жертвой. И ты улыбаешься.

— А что мне остаётся? — Лидия пожала плечами. — Плакать? Я и так плачу. По ночам. Когда Дмитрий спит. Он не знает. Думает, что я стальная. А я… я боюсь, Верея. Я очень боюсь.

— Чего? — спросила Верея, хотя догадывалась.

— Всего. — Лидия посмотрела на свой живот. — Что роды будут тяжёлыми. Что ребёнок родится нездоровым. Что «Дремлющий» вернётся. Что я не справлюсь. Что Дмитрий… — Она замолчала, сглотнула. — Что я не смогу быть хорошей матерью.

— Ты будешь хорошей матерью, — твёрдо сказала Верея. — Потому что ты уже хороший человек. А материнство — это просто продолжение.

— Откуда ты знаешь? — усмехнулась Лидия. — У тебя нет детей.

— У меня есть ты, — ответила Верея. — И Дмитрий. И даже эта старая карга Лилит, которая ворчит, но приносит мне утром чай, хотя я не просила. Это и есть семья. Не кровь. Те, кто остаётся, когда ты совершаешь ошибки.

Лидия посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом.

— Ты изменилась, — сказала она. — Ты стала мягче.

— Я стала старше, — поправила Верея. — И устала притворяться, что мне всё равно.

Они замолчали. В зимнем саду потемнело — день клонился к вечеру, и сквозь стеклянную крышу пробивались последние, слабые лучи солнца. Лёд в фонтане подтаял, и в нём отражалось небо — серое, с розовыми прожилками.

— Ты поедешь в архив? — спросила наконец Лидия.

— Да. — Верея кивнула. — Я должна узнать правду. О моих братьях и сёстрах. О том, почему мать решилась на это. Может быть, если я пойму… мне станет легче.

— Или больнее, — заметила Лидия.

— Или больнее, — согласилась Верея. — Но лучше знать, чем жить с призраками.

Лидия хотела что-то сказать, но в этот момент дверь в зимний сад открылась, и на пороге появился Дмитрий. Он выглядел уставшим — небритым, с красными глазами, в мундире, который не снимал, кажется, со дня штурма. Увидев их — двух женщин, сидящих на скамье у замёрзшего фонтана, — он остановился, перевёл взгляд с одной на другую.

— Я искал тебя, — сказал он Верее. — Потом Лидия сказала, что ты в саду. Я… — Он замолчал, заметив покрасневшие глаза Вереи и мокрое плечо на платье жены. — Я помешал?

— Нет, — ответила Лидия. — Мы как раз закончили. Верея уезжает в архив.

— Надолго? — спросил Дмитрий.

— Не знаю, — честно ответила Верея, поднимаясь. — На столько, сколько потребуется.

Она подошла к нему, остановилась в шаге.

— Ты простишь меня? Когда-нибудь? За то, что я шпионила для матери. За то, что не сказала сразу. За всё.

Дмитрий посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом протянул руку — не для рукопожатия, а чтобы взять её за плечо, притянуть к себе и обнять. Молча, по-мужски, крепко. Верея почувствовала, как её собственное тело дрожит — от усталости, от неожиданности, от того, что этот холодный, жёсткий человек, герцог Бродский, умеет прощать.

— Мы все делали ошибки, — сказал он ей в макушку. — Ты исправляешь. Это главное.

Она отстранилась, кивнула. Посмотрела на Лидию — та сидела на скамье, придерживая живот, и улыбалась. Грустно, тепло, почти по-матерински.

— Возвращайся скорее, — сказала Лидия. — Роды уже скоро. Я хочу, чтобы ты была рядом.

— Обязательно, — ответила Верея. — Я обещаю.

Она вышла из зимнего сада, прошла через холл, через вестибюль, через парадную дверь. На крыльце её ждала карета — Дмитрий распорядился, не спрашивая. Кучер, старый, седой, молча кивнул ей, открывая дверцу. Внутри кареты пахло кожей и сеном.

Верея села, откинулась на спинку, закрыла глаза. Карета тронулась, застучали колёса по булыжной мостовой. Где-то позади оставался особняк Бродских — её временное убежище, её крепость, её дом. Там оставались Лидия — с огромным животом, с тёмными кругами под глазами, с тёплыми ладонями, которые пахли молоком и лавандой — и Дмитрий, который обнял её, простил, отпустил.

«Я вернусь», — пообещала она себе. — «Я узнаю правду и вернусь. К ним. К жизни».

Карета свернула за угол, и особняк исчез в серой утренней мгле. Впереди был архив. Пыль. Старые дневники. Правда, которая могла оказаться невыносимой. Но Верея больше не боялась. Потому что знала: там, в тёплой, пахнущей выпечкой и полынью комнате, её ждали. Ждали и верили.

А вера, как она теперь понимала, была сильнее любой магии.

Архив встретил её запахом пыли и тишины. Не той, тяжёлой, давящей, что была в Запретном отделе, — обычной, библиотечной, почти уютной. Словно здесь, среди стеллажей и старых бумаг, время текло иначе: медленнее, мягче, не требуя ответов на невыносимые вопросы.

Верея прошла мимо стеллажей с отчётами и реестрами, мимо застеклённых шкафов с древними фолиантами, мимо столов, где когда-то сидели архивариусы, разбирая семейные хроники. Её путь лежал в дальнюю комнату, туда, где хранились личные бумаги глав клана — письма, дневники, заметки на полях. Место, которое она знала с детства, но куда никогда не заглядывала без разрешения матери. А теперь разрешение было не нужно. Матери не было. И это «не было» резануло по сердцу острее, чем любой замок.

Она знала, что искать. Не «Зеркало Забвенных», не схемы установки. Нечто более простое и более страшное: правду. Правду о том, почему Майя Коробейник, глава клана, хранительница древних тайн, женщина, которая никогда не повышала голоса на прислугу и помнила дни рождения всех своих внучатых племянников, — почему она решилась на чудовищный ритуал. Почему она хотела принести в жертву чужого ребёнка. Почему смотрела на Верею с той странной, выжидающей печалью, которую дочь принимала за холодность.