Семью де Сен-Клу можно было понять. Богатая, молодая вдова на исходе траура – желанная добыча. Брак сулил состояние Домено и усиление их дома. Расчет был циничен и очевиден. Елена понимала: Шарль – их орудие. Но глядя на него сейчас, она почти жалела его. Ей хотелось, чтобы он был счастлив. Но не с ней. Она была ему не пара. Ее душа была изранена, слишком стара и тяжела для его легкого, юного огня. Она шла к другой цели – к свободе, к власти над своей судьбой.

«Шарль», – сказала она мягко, но без слащавости, – «ваше предложение очень любезно. И... я принимаю его. Буду рада видеть вас своим кавалером на балу у маркиза».

Лицо Шарля озарилось безудержной радостью, как солнце, прорвавшее тучи. «Правда?!» – вырвалось у него. Он вскочил, едва не опрокинув чашку. «О, графиня! Благодарю вас! Клянусь, я буду самым внимательным, самым галантным кавалером! Я...» Он запнулся, смущенно поправив камзол. «Простите мою горячность».

«Ничего, Шарль», – успокоила его Елена, и на этот раз ее улыбка была теплее. – «Искренность – редкая и ценная добродетель. А теперь, не угодно ли отобедать? Марфа, кажется, превзошла себя в вашу честь».

Обед прошел в приятном, хотя и наэлектризованном юношеским восторгом, напряжении. Шарль старался блистать остроумием и осведомленностью, но его взгляд постоянно тянулся к Елене, полный немого обожания. Она отвечала любезно, направляя разговор на охоту, парижские новости, успехи Алисы, искусно поддерживая дистанцию. Она видела, как он ловит каждое ее слово, как сияет от ее внимания. Это было лестно, обременительно... и немного щемяще. Она не хотела обманывать его надежды, но и резко обрывать его порыв сейчас, накануне бала, было жестоко и неразумно. Игра требовала осторожности, но в ней просыпалось и простое человеческое желание не причинять боль этому искреннему мальчику. «Эгоистка?» – мелькнула мысль. «Пожалуй. Но я пережила использование Лео, свою смерть, смерть мужа Елены, грязь Филиппа... Разве я не заслужила право выбирать свое счастье? Разве я обязана жертвовать собой ради чьих-то амбиций или юношеских иллюзий? Король? Пусть ищет другую жертву для своих игр. Я не хочу замуж за незнакомца. Я хочу... Домено. Свободу. Покой».

После отъезда окрыленного Шарля Елена направилась в новое ателье. Воздух здесь пах свежим сукном, нитками и сосновой стружкой. Катрин кроила серебристо-серый шелк. Мари и Жаннет подшивали детали под наблюдением Жана, полировавшего изящные серебряные застежки – его кузнечное мастерство обрело новое применение.

На манекене сияло почти готовое платье Елены. Глубокий, как предрассветное небо, черно-синий бархат, тяжелый шелк с серебристым отливом. Безупречный крой, строгий фасон, подчеркивающий силу и достоинство, а не кокетство. Лишь тончайшая серебряная вышивка по подолу и манжетам, напоминающая ту самую траурную цепочку, добавляла таинственности. Рядом, на втором манекене, блистало платье Клеманс – изумрудный шелк, струящийся, как вода в лесном ручье, с вышивкой в виде золотистых листьев. Оно было моложе, светлее, но не менее элегантно. Два наряда, два характера, две судьбы, готовые к балу.

«Ваше Сиятельство...» – Катрин отложила ножницы, в глазах – гордость и робость. – «Надеемся, угодили. Примерка завтра. Остались последние стежки».

«Катрин, это... великолепно», – восхищенно выдохнула Елена, касаясь прохладного шелка своего доспеха. Платье Клеманс тоже вызвало ее искренний восторг. – «Вы и ваши дочери – волшебницы. Мадемуазель Клеманс будет в восторге от изумруда».

Жан поднял голову, его суровое лицо смягчилось. «Супруга ночей не спала, Ваше Сиятельство. Рады стараться».

Вечером, в тишине спальни, Елена стояла перед зеркалом. Платье висело рядом, излучая спокойную мощь. Оно было эволюцией. От ледяной неприступности траура – к силе темной, глубокой воды или закаленной стали. «Холодное пламя» не погасло. Оно сменило оболочку, стало иным, но не менее мощным. Ее щитом. Она мысленно примеряла его. Этот цвет... Он был не о смерти. Он был о... Выживании. Достоинстве. Ее праве на счастье, каким она сама его себе определит.

Она подошла к окну, глядя на уснувшие сады Домено. Через неделю – бал. Через неделю – конец траура. Через неделю – начало открытой охоты на графиню де Домено. Образ Шарля, его сияющие от счастья глаза, всплыл перед ней. Он был оружием в руках семьи, но и живым человеком, чью хрупкую надежду она, эгоистично или нет, пока поддерживала. Его чувства делали его уязвимым и... опасным для ее планов безмятежного владения Домено. Но за спиной у нее была смерть Лео, предательство, насилие Филиппа, борьба за выживание в этом теле и в этом мире. Она сжала кулаки. Да, она была эгоисткой. Она заслужила право бороться за свое спокойствие, за свой Домено, за свою свободу от королевских указов и браков по расчету. Она достойна счастья – не такого, каким его видят другие, а своего собственного.

Елена вздохнула. Надежды витали вокруг – надежды Шарля, надежды его родителей, надежды незнакомых женихов. Ее собственная надежда была тверда, как камень: сохранить этот мир за окном. Сохранить себя. Черно-синий доспех на манекене был не просто одеждой. Это был манифест. Первый шаг в новой, сложнейшей игре, где ставкой была ее жизнь, ее будущее, ее право сказать «нет». Она коснулась прохладного стекла. Скоро. Очень скоро. И она будет готова.

Глава 40: Ледяной Взгляд и Первая Отповедь

Шум бала обволакивал Елену, но сегодня он казался густым, тяжелым, как сироп. Воздух вибрировал, будто перед грозой. Она стояла у арки в зимний сад, чувствуя себя запертой в аквариуме этого сияющего безумия. Вдовствующий траур и статус графини де Вальтер делали ее островком, но сегодня остров содрогался от подводного течения. Что-то должно было случиться. Предчувствие? Или просто нервы перед концом траура?

Она ждала Шарля. Молодой де Сен-Клу должен был сопровождать ее, но у самого входа его «отобрала» шумная семейная орда. Елена лишь успела поймать его извиняющийся взгляд и кивнуть. «Пусть побудет с ними. Он как младший брат – искренний, добрый. Его семья так надеется... но я не могу». Мысль была горькой пилюлей.

Ее взгляд скользнул по залу, ища Клеманс. И нашел. Подруга блистала. Ее изумрудное платье струилось, как лесной ручей под солнцем, золотистая вышивка-листва переливалась при каждом движении. Она была окружена восхищенными кавалерами, ее смех – чистый, радостный колокольчик – звенел над общим гулом. «Вот она, настоящая красота», – с теплотой подумала Елена. «Свободная, счастливая. Такой я хочу ее видеть всегда». Этот миг восхищения стал последним островком спокойствия.

Решив не ждать, она шагнула в бальный зал одна. Черное бархатное платье – ее доспех – выделялось строгим силуэтом. И тут воздух сгустился окончательно. Стал вязким, тягучим. Она едва могла вдохнуть. Холодная игла страха (или чего-то иного?) впилась в спину. Что это?! Инстинктивно подняв голову, она встретила его глаза.

Мир остановился. Шум бала растворился в гулкой тишине собственного бешеного сердца. Он стоял у мраморной колонны, и вид его не просто ударил – он снес все барьеры, все защитные стены, возведенные этим годом скорби и осторожности. Высокий, мощный, с чертами, будто высеченными из самой темной, самой притягательной скалы. Небрежная элегантность, излучающая дикую силу. И глаза... Глаза, в которых утонула мысль, дыхание, воля.

«Он...» – не шепот, а тихий взрыв где-то в самой сердцевине ее существа, сорвавшийся с губ Лии. «Мой. Мой навсегда. Мой с первого взгляда». Это было не предчувствие – это было знание, древнее и неоспоримое, как биение сердца. Образ из тысячи снов материализовался, затмив все вокруг. Он был Абсолютом. Идеалом. Ответом на вопрос, который она боялась задать.

Тело отозвалось катастрофой чувств: сердце рвалось из груди, ударяя в виски горячими молотами; дыхание перехватило; по спине пробежали мурашки восторга и ужаса перед силой этого чувства; колени подкосились, и лишь стальная воля удержала ее на ногах. «Боже... Он реальность...» – пронеслось в голове, смешавшись с восторженным криком сердца. «Именно о таком... О таком я мечтала каждую ночь... Такого я хочу... СЕЙЧАС!»