Она подошла ближе, смотря на него сверху вниз.

«Твоя идея совместного строительства – школа, этот приют – она умна. Это твой шанс. Пока ты строишь добро на ее земле, ты рядом. Она видит тебя в деле. Видит твою серьезность, твою... новую суть». – Маркиза произнесла последние слова с явным сомнением. «Но запомни: ни единой тени на ее репутацию! Ни намека! Ты должен быть учтив, как с монахиней. Безупречен в каждом жесте, каждом слове. Никаких твоих прежних взглядов, никаких намеков, никаких... обольстительных речей, которыми ты так виртуозно владел!» – Голос ее стал жестким. «Она не та женщина, которую можно покорить лестью или игрой. Елена де Вальтер должна увидеть в тебе не охотника, а защиту. Опору. Надежность. Только это может растопить тот лед. Понимаешь?»

«Понимаю, тетушка», – ответил Леонард тихо, но твердо. Ее слова били в самую суть его страхов и надежд. Он должен был быть другим. Настоящим.

«И есть еще кое-что», – продолжила маркиза, и в ее голосе появились новые, тревожные нотки. Она опустила голос, хотя в кабинете кроме них никого не было. «Мои источники... в Версале. Они сообщают, что на руку графини де Вальтер уже есть претенденты. И не какие-нибудь».

Леонард насторожился, почувствовав ледяную волну страха.

«Претенденты? Кто?»

«Круг приближенных к Его Величеству», – прошептала маркиза, и в ее глазах мелькнуло нечто похожее на сочувствие. «Видишь ли, ее поместье, ее связи в Нормандии... они представляют интерес. Для кого-то при дворе возникла идея... решить вопрос «благородно». Выдать молодую вдову за какого-нибудь верного, но уже немощного графа или герцога. Чисто политический ход. Чтобы прибрать ее земли и влияние к рукам через лояльного супруга.»

Ярость. Белая, слепая ярость охватила Леонарда. Он вскочил с кресла, кулаки сжались сами собой.

«Нет!» – вырвалось у него, голос, звенящий от гнева. «Этого не будет! Я не допущу! Она не пешка в их играх! Она...»

«Успокойся!» – резко оборвала его маркиза, ее голос как хлыст. «Криками здесь ничего не добьешься! Королевская воля – не шутка. Если решение будет принято официально...» – Она не договорила, но смысл был ясен. Противостоять короне – самоубийство.

Леонард тяжело дышал, пытаясь совладать с бурей внутри. Образ Елены, вынужденной стать женой дряхлого старика по воле придворных интриганов, был невыносим.

«Что же делать?» – спросил он хрипло.

«То, что я и сказала: торопиться», – ответила маркиза холодно и четко. «Но не делать глупостей! Твой единственный шанс – завоевать ее сердце ДО того, как колесо политики завертится слишком быстро. Чтобы она сама, добровольно, выбрала тебя. Тогда даже при дворе будут вынуждены считаться с ее волей. Стройте свои школы и приюты. Будь рядом. Будь тем защитником и опорой, в которой она нуждается. Растопи лед, Леонард. И делай это умно. У тебя нет права на ошибку. Время – твой враг.»

Леонард стоял, переваривая ее слова. Гнев уступал место холодной, сосредоточенной решимости. И глубокой, неожиданной благодарности. Тетушка, несмотря на всю свою неприязнь к выбору, билась за него. За него и за род.

«Тетушка», – его голос дрогнул от искреннего чувства. Он сделал шаг к ней. «Спасибо. Сердечно благодарю вас за предупреждение, за помощь, за... шанс. Я не подведу вас. И не подведу ее.»

Маркиза смотрела на него. Ее строгое лицо дрогнуло. В ее глазах, обычно таких холодных, мелькнуло что-то усталое, почти... теплое. Она отвернулась, подошла к окну, будто разглядывая ночь.

«Не подведешь...» – пробормотала она. «Посмотрим. Род должен продолжаться, Леонард. Ты – последний». – Она обернулась, и в ее взгляде была уже не ярость и не холодный расчет, а глубокая, вековая грусть и принятие. «Если... когда у тебя родится дочь...» – она запнулась, голос ее стал тише, – «… назови ее Элиза. В честь... старухи, которая слишком любила твою мать, чтобы позволить тебе все разрушить окончательно».

Леонард почувствовал, как комок подступает к горлу. Война между ними была окончена. Не просто перемирие, а капитуляция тетушки перед неизбежным и ее тайной надеждой на будущее.

«Обещаю, тетушка», – сказал он тихо, с глубоким уважением. «Элиза. Прекрасное имя.»

Маркиза кивнула, быстро отвернувшись снова к окну, будто смутившись своей сентиментальности.

«Ладно. Иди. Готовься к воскресному обеду. И помни каждое мое слово. Ни тени, Леонард. Ни единой тени.»

Леонард поклонился ее спине – глубоко, с почтением, какое оказывают не просто родственнице, а союзнику, выигравшему для него бесценное время на поле боя. Он вышел из кабинета, неся в себе бурю эмоций: ярость от политической угрозы, решимость бороться за Елену и странное, щемящее тепло – от примирения с тетушкой и ее неожиданного дара: имени для будущей дочери. Дорога к Ледяному Сердцу была открыта, но путь лежал через минное поле придворных интриг. И шагать по нему нужно было с безупречной осторожностью и железной волей.

Обратная дорога в Шато Виллар пролетела в странной смеси ликования и тревоги. Радость от встречи, от ее смеха, от приглашения на обед в воскресенье горела в груди Леонарда ярким пламенем. Но холодные слова тетушки о политических претендентах на Елену обвивали это пламя ледяными щупальцами. Образ ее, вынужденной стать женой дряхлого интригана по воле Версаля, вызывал в нем ярость и бессилие. Как защитить? Как успеть?

Войдя в свой кабинет, где царил привычный порядок, Леонард не нашел покоя. Тревога за Елену грызла его изнутри. Ему нужен был совет. Не тетушки, не Пьера, а человека, который понимал бы и его чувства, и сложность положения. Арман.

Он сел за стол, взял перо. Чернила ложились на бумагу нервно, отражая его состояние:

«Дорогой кузен,

Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии и вдохновленным началом твоей великой стройки в Ла Шене. Первым делом – как прошла встреча с герцогом? Я сгораю от любопытства (и немного от зависти к твоему сырному будущему!).

Здесь же дела... сложны. Я видел Елену. Она пригласила меня на обед в воскресенье, обсуждать проект школы и приюта в ее поместье. Казалось бы, триумф! Но, Арман, над ней сгущаются тучи. Тетушка узнала из верных источников: при дворе поглядывают на ее руку как на политический инструмент. Говорят, о возможности выдать ее за какого-нибудь старого графа, чтобы прибрать к рукам ее норманнские владения. Представляешь? Мысль о том, что ее могут принести в жертву интригам, сводит меня с ума. Я не допущу этого. Но как действовать быстро и умно? Как обезопасить ее? Твоя голова всегда была светлее моей в сложных ситуациях. Прошу, поделись мыслями. Любой совет – как глоток воздуха.

Твой озадаченный и встревоженный кузен,

Леонард.»

Он запечатал письмо, вручил Пьеру с наказом отправить с самым быстрым гонцом. Дело было сделано, но тревога не утихала. Усталость и эмоциональная буря дня свалили его на постель.

Сон пришел беспокойный, кошмарный. Он видел Елену. Она стояла в великолепном, но чужом свадебном платье, не белом, а траурно-черном, усыпанном искусственными бриллиантами интриги. Лицо ее было бледным, как мрамор, а по щекам текли тихие слезы. Рядом – тень дряхлого старика с хищным блеском в глазах. Елена подняла на Леонарда взгляд, полный немой мольбы и невыносимой боли. И вдруг черты ее лица поплыли, смешались... и перед ним стояла Лия. Та самая, из далекого прошлого, с огромными серыми глазами, полными той же предательской боли, что и на рассвете в его пентхаусе. Ее губы дрогнули:

«Почему? Почему ты отказался от меня... снова?»

Леонард проснулся с криком, застрявшим в горле. Сердце бешено колотилось, лоб был мокрым от холодного пота. Утро за окном было серым, мрачным, как его состояние. Он чувствовал себя морально разбитым. Кошмар сплел воедино его самые страшные страхи: беззащитность Елены перед политической машиной и его собственную, неискупимую вину перед Лией.