Я кивнул, холодок пробежал по спине. Луи продолжил, его голос стал жестче.

«Потом пошли дальше. К «Серебряному угрю». Там уже посерьёзнее. Торгуют... всем. Живым товаром тоже. Видели, как старикашка-торгаш тыкал палкой в клетку... а там двое ребятишек. Голодные, перепуганные. Говорит: «Крепкие, работать в рудники сгодятся. Дешево отдам». Оттавио стошнило прямо там. А потом... потом была набережная Морозини. Там... – Луи замолчал, его лицо на мгновение стало каменным, – нашли тело. Мальчишки. Лет пятнадцати. Перерезанное горло. Выброшенное, как мусор. Рядом с ним сидела девчонка... больная, в лохмотьях. Плакала. Кто-то из местных бродяг сказал, что ее продали за грош, а мальчишка пытался за нее заступиться...»

Луи выпил остатки кофе одним глотком. «Вот тогда его и переклинило окончательно. Он начал орать. Плакать. Потом замолчал. Стал как тень. Я его поволок дальше. Показал, где голодные старики гниют заживо. Где матери продают себя за кусок хлеба детям. Где пьяницы в дерьме спят. Всю эту клоаку, Лео. Весь этот ад, который существует пока такие, как он, – Луи ткнул пальцем в сторону комнаты Оттавио, – считают людей вещами.»

Он замолчал, переводя дух. Его глаза горели. «Потом мы попали в переделку у «Рыжей кошки». Пьяные матросы полезли драться. Я встрял, он попытался... что-то сделать. Получил еще. Но уже не скулил. Просто... смотрел. А потом мы пили самое дешевое пойло в самой вонючей таверне. И он плакал. И спрашивал: «Как жить с этим? Как я теперь могу жить?» – Луи хмыкнул. – Вот тогда я ему и сказал: «Начинай с малого. С «прости». И будь готов пахать, как вол, чтобы хоть каплю грязи смыть со своей души». И он... согласился.»

Я смотрел на Луи. На этого человека, который еще недавно был для меня легкомысленным повесой, а теперь... Теперь он был другим. Сильным. Решительным. Жестоким, когда нужно. Но – справедливым. И главное – понявшим. По-настоящему.

«Луи... – начал я, и мой голос дрогнул от искреннего уважения. – Это было... жестоко. Опасно. Но... чертовски эффективно. И правильно. Ты сделал то, что я, возможно, не смог бы. Ты... молодец. Честное слово.»

Луи замер. Он явно не ожидал такой прямой похвалы. Его щеки слегка порозовели под щетиной и грязью, которую он не отмыл до конца. Он опустил взгляд на свою чашку, потом поднял на меня. И вдруг его лицо озарила самая широкая, самая беззаботная, по-детски радостная улыбка. Во все его тридцать два зуба. Как в старые, добрые времена, но теперь – с новым смыслом.

«Правда? – пробормотал он, вдруг смутившись. Он отхлебнул кофе, чтобы скрыть это непривычное чувство. Потом наклонился ко мне через стол, понизив голос до конспиративного шепота, но в глазах его горел азарт. – Знаешь, Лео... Я тут подумал... Надеюсь, что теперь... теперь про нас будут легенды другие складывать. А? Не про то, как мы по борделям да кабакам шастали... А про то... ну, знаешь... – он смущенно мотнул головой, – про то, как мы... ну... людей спасали. Мерзавцев в людей превращали. Как добропорядочные... гм... ну, не святые, конечно, но... благородные господа!» Он выпалил это последнее слово и засмеялся, но в смехе этом была надежда. Искренняя, горячая надежда на то, что их дружба, их новая жизнь, только начинается. И что она будет куда ярче старых, пьяных легенд.

Я рассмеялся в ответ, глядя на этого большого, грязного, храброго ребенка, который вдруг нашел свое настоящее призвание.

«Добропорядочные господа, ага, – улыбнулся я. – Звучит... непривычно. Но чертовски интересно. Договорились, Луи. Пишем новые легенды. Начинаем прямо сейчас. Завтрак закончен? Пойдем к Марко. Надо обсудить один визит... в гнездо змеи.»

Глаза Луи загорелись новым, уже знакомым мне огнем – огнем азарта и готовности к действию. Он отшвырнул салфетку. «Пойдем, граф! Рассказывай!»

И в этот момент, глядя на его решительное лицо, я понял: какой бы ад мы ни увидели в резиденции Брагадина, мы пройдем его вместе. И выйдем победителями. Потому что теперь за моей спиной был не просто Луи де Клермон, повеса. А Луи де Клермон, друг. И это меняло все.

Неделя пролетела в странном ритме – как затишье перед бурей, где каждый день был наполнен скрытой дрожью ожидания. И центром этого тихого урагана был Оттавио Фоскарини.

Юноша старался. Честное слово, старался. Он впитывал наставления Луи, как губка, пусть и с видимым усилием. Сидел прямо за столом, не брякал посудой, отвечал вежливо (пусть и сквозь зубы поначалу). Но самое показательное было в его реакции на Катарину. Стоило ей появиться в поле зрения – а она, научившись читать наши напряженные паузы, старалась появляться редко и ненадолго – как Оттавио буквально вжимался в себя. Голова низко опускалась, щеки заливал густой румянец стыда. Он шептал что-то невнятное, похожее на вечное «прости…», и буквально убегал. Не из страха перед ней, нет. От страха перед собой, перед тем отражением подлеца, которое он видел в ее чистых, все еще настороженных глазах. Этот стыд сжирал его изнутри, и было видно, как он мучается. Луи не упускал случая врезать ему подзатыльник за малейшую оплошность или проблеск старой спеси, а мой хмурый, оценивающий взгляд заставлял его ёжиться сильнее любого крика. Он был как загнанный зверь, но зверь, который хотел выбраться из клетки. Пусть и не зная как.

Пока Оттавио бился со своими демонами, мы с Луи и Марко погрузились в иной ад – ад планирования. Кабинет в палаццо превратился в штаб. Карта резиденции Брагадина (набросанная по смутным описаниям и наблюдениям приближенных Марко), планы этажей, расписание охраны. Каждый вечер мы ломали головы:

Как проникнуть в кабинет? Через окно второго этажа со стороны запущенного сада? Или через потайной ход, о котором ходили слухи среди старых слуг? (Марко скептически хмыкал: «Слуги болтают, синьор. Брагадин не дурак, такие ходы он либо замуровал, либо заминировал ловушками.»)

Что искать? Шифры? Списки агентов? Переписку с Морозини? Документы о поставках оружия или подрывных материалов во Францию? Марко был категоричен: «Такие бумаги не лежат под стеклом на столе, ваше сиятельство. Сейф? Тайник в полу? За панелью? За картиной? Времени на поиски – минуты. Одна ошибка – и…» Он провел пальцем по горлу. Жест был красноречивее слов. Смерть.

Как уйти? Чисто и быстро. Вариантов отступления было еще меньше, чем путей проникновения. Каждый просчет, каждая лишняя секунда – фатальны.

«Миссия самоубийственная, Лео, – как-то вечером мрачно констатировал Луи, разглядывая очередной безнадежный набросок. – Но черт побери, аж мурашки по коже!»

Марко лишь кивал, его каменное лицо было непроницаемо, но в глазах читалось то же напряжение. Мы все понимали степень риска.

И тут возник вопрос, который мы все подсознательно откладывали: Катарина. Оставить ее одну в палаццо с Оттавио? Да, юнец старался, да, он был сломлен и напуган. Но… доверия еще ноль. Один срыв, один приступ старой наглости в пьяном угаре (а Луи строго-настрого запретил ему пить, но кто знает?) – и мы вернемся к кошмару. Оставить ее одну – тоже не вариант. Слуги – слугами, но защитить от целенаправленной угрозы?

Луи, развалившись в кресле и потирая виски, вдруг хлопнул себя по лбу. «Черт возьми! Кларисса!»

Мы уставились на него.

«Кларисса Манферди! – пояснил он, оживляясь. – Любовница нашего дорогого Пьетро Дзено. Ходят упорные сплетни, что она в последнее время избегает шумных сборищ, предпочитает уединение… Видимо, – он многозначительно постучал пальцем по животу, – ждет прибавления. Дзено ее обожает, держит в золотой клетке, но она умна и добра. И, кажется, скучает. А Катарина… начитанная, тихая… Идеальная компания для дамы в… деликатном положении!»

Идея была блестящей в своей простоте. Я немедленно схватил перо и написал Дзено – не напрямую о миссии, конечно, а о том, что юная подопечная графа, скромная и образованная девушка, возможно, скрасит одиночество синьоры Манферди, если та не против компании на денек-другой.