– Вполне возможно… – согласился Тенуин.
– Это лучшее, что у нас есть… Разделим на девять частей. Хотя бы примерно учтем вес каждого из нас. И выпьем.
– Думаю, тут главное – соотношение самих трав. А с порциями ошибиться не так страшно. Но это интересно. – Следопыт посмотрел на меня.
– Что?
– Было бы логично, если б ты вынес противоядие для себя одного. А ты вынес для всех.
– Это было бы логично для меня и твоего охотника, – без улыбки произнесла Эрза.
Тенуин на это ничего не ответил.
– Значит, мы будем надеяться, – протянул Громбакх, – что акробат напоследок решил нам удружить и своими тренированными кишками умудрился с точностью до щепотки определить состав противоядия? Более того, определил порцию, которая нужна для полного исцеления? – Гром усмехнулся.
– Все так, – кивнул я.
– Ну, знаешь… Я согласен! Кому-кому, а кишкам доверять можно. В отличие от людей, они не врут. Давай отмеряй. И не забудь, с тебя бурдюк медовухи.
– Я и не забывал. Хотя теперь я бы поспорил, кто тут кому должен.
– Доберемся до «Приторни», там и обсудим. Пора драпать.
Глава 11
Старый Вельнброк
Причины, упомянутые выше, и те, о которых речь пойдет далее, позволяют выделить пять главных эпох в многовековой истории Великого торгового Кольца:
1. Зарождение. Когда первые государства будущего Кольца стали подписывать единые торговые соглашения, во многом противоречивые и часто предаваемые забвению ради сиюминутной военной выгоды.
2. Объединение. Когда большая часть государств подписали единый «Торговый свод», согласились принять алентийские мерные слепки, ввели долгий (общий) язык и выступили за немедленное прекращение Второй Месатоланской войны.
3. Расцвет. Когда появились «караваны жизни» – торговые пути. На их преодоление уходило до двух десятилетий, и сами караваны превращались в передвижные торговые города, численность которых порой оказывалась сопоставимой с численностью городов оседлых.
4. Упадок. Когда военные караваны, призванные защищать отдаленные торговые пути, занялись насильным присоединением к Кольцу новых государств, что привело к началу Третьей Месатоланской войны.
5. Распад. Когда своды и соглашения, заверенные печатью Кольца, были отозваны большинством государств, а по разным землям появлялись десятки Малых торговых колец, начавших соперничество друг с другом, порой приводящее не только к экономическому, но и к военному противостоянию.
Некоторые исследователи – такие, как благополучно почивший Гаон Свент из Ликинора, настойчиво выделяют эпоху Нового рассвета, или Возрождения, указывая ей место между эпохами Упадка и Распада, когда угасла Третья Месатоланская война и возродились некоторые из «караванов жизни», однако подобное нововведение представляется весьма сомнительным, учитывая непродолжительность и неоднородность указанного периода.
«Краткая история Великого торгового Кольца». Саалдин из Гулемы
Мне уже не в первый раз казалось, что я иду по кем-то заранее проложенному пути. Всякий раз, выбирая направление, я лишь позволял обмануть себя иллюзией свободы.
«Мы все знаем, какой выбор ты сделаешь, но тебе все равно предстоит его сделать».
С этими словами чужестранец, приехавший под знаком Магуль Индра, обратился к моему отцу. Этими словами меня встретил Мурдвин в Подземелье Искарута. И сколько бы я ни вслушивался в их голоса, а равно и в десятки других голосов, обращенных ко мне с тех пор, как я бежал из родной нейлы, не мог разглядеть скрытых за ними связей.
Будто все эти годы кто-то вел меня вперед, помогая одолеть самые опасные из препятствий, затягивая в водоворот безумства и всякий раз исподволь указывая путь к спасению, и все это не для того, чтобы испытать меня, а чтобы привести к цели кратчайшей дорогой. Но какова эта цель, я не могу даже предположить.
Должен был погибнуть в тумане Багульдина, в стычках с наемниками Орина и Птеарда, в схватке с маргулами и среди личин выродившегося города, но всякий раз оставался жив, и как бы мне того ни хотелось, не могу сказать, что спасением был обязан исключительно своей ловкости и прозорливости. Мне и моим спутникам везло. Везло, если подумать, слишком часто. А в минуты, когда одного везения, даже сáмого исключительного, было бы мало, о себе давал знать браслет.
Поначалу его власть разжигала мое любопытство, порой восхищала. Ведь нельзя без восторга наблюдать за тем, как мир вокруг тебя пронизывают серебристые нити единой сети и стрýны, пульсирующие светом, указывающие направление жизни. Теперь же браслет вызывал во мне исключительно страх. В каждом новом его проявлении угадывался привкус неотвратимости, предначертанности.
«Все предрешено, но еще не свершилось».
«Не в твоих силах изменить предначертанную струну».
Чем глубже я оказывался в Землях Эрхегорда, тем более выраженным становилось влияние браслета. И мне бы стоило развернуться, бросить задуманное – искать убежища в землях, как можно более далеких от границ Западного Вальнора, но я знал, что не отступлюсь. Слишком много сил было отдано этому путешествию и слишком много было возложено на него надежд.
К тому же теперь я был уверен, что сила, влекущая меня вперед, оберегающая от опасностей, не позволит мне сбежать – против этого наверняка восстанут тысячи случайностей и неожиданных совпадений. Однако все это вполне могло оказаться глупой фантазией, болезненной мнительностью, вызванной ядом Азгалики и блужданиями по комнате Нитоса. Да и глупо говорить о везении, когда вместо того, чтобы спокойно прокатиться по Кумаранскому тракту, мне пришлось чуть ли не ежедневно рисковать жизнью и видеть гибель моих спутников.
Я с унынием думал об этом и поглядывал в мутное хрусталиновое окно. Наблюдал за тем, как вечернее небо укрывается бархатом прозрачных облаков, словно одеялом, сшитым из лоскутов разной величины и цвета: от мягкого белого до пыльного серого.
Взошла Малая луна Нат-Ирус. Ее края, украшенные багряной накипью, обещали, что к утру погода опять испортится. В летние месяцы Нат-Ирус всегда всходила первой. К рассвету ее сменяла яркая Нат-Корус – Большая луна. Раз в два или три месяца случался День Краснолуний, когда обе луны поднимались одновременно и в полной силе.
Я неотрывно следил за улицей. Понимал, что Тенуин не вернется так быстро, но не знал, как еще развлечься. Заниматься путеводником не хотелось. Прошло две недели с тех пор, как мы покинули гиблые руины Авендилла, а я выдавил из себя лишь несколько незатейливых абзацев.
«Лаэрнорский лес чарует не столько естественной красотой, заметной даже с дальнего обзора, сколько тайнами своей чащобы. В Целинделе и ближайших городах мне довелось услышать немало историй об исчезновении людей, отправившихся по Лаэрнскому тупику и не оставивших после себя ни могилы, ни памятной записки. Впрочем, как бы ни были многословны и велеречивы мои собеседники, ни на одно мгновение не усомнился я в том, что все это – праздные пересуды, вызванные одним только растущим страхом перед изменчивостью лигуров, а фактической основы под собой не имеющие».
Прочие записи были сделаны в таком же духе, однако их оставалось ничтожно мало, и я отлично понимал, что, предъявив такой путеводник какому-нибудь стражнику, вызову лишь подозрения. Мне предстояло восстанавливать описания Багульдина и дороги в Предместье. Я лишился их, как и большей части других вещей, как и гартоллы, навсегда оставшейся у наемников Эрзы. После вчерашних событий об их возвращении можно было забыть.
Отойдя от окна, я взглянул на спящего в хмельном беспамятстве охотника. Из раскрытого темно-фиолетового рта доносился громогласный храп, изредка прерывавшийся влажным причмокиванием и вялым бормотанием. Гром еще не знал о случившемся. Он даже толком не понял, почему мы ночью бросились запрягать триголлу, седлать коней, зачем так спешно сменили гостеприимный Икрандил на захолустный Старый Вельнброк. Быть может, охотник вовсе не заметил переезда, решив, что тряска грунтовой дороги была очередным приступом тошноты.
