«Леонард Виллар – с любовью».

Только так.»

Кратко. Загадочно? Пусть гадает о глубине этой «любви».

Пьер снова взял карточку, готовый исполнить. Но Леонард уже сомневался. «Любовь»... Слишком прямо? Слишком много? Или слишком мало? Он закусил губу, чувствуя, как комок безысходности подкатывает к горлу. Он не знал! Он не знал, что написать, чтобы не испугать, не оттолкнуть, но и не остаться незамеченным! Как пробить эту ледяную броню?

Пьер, видя мучительную нерешительность хозяина, осторожно предложил: «Мсье… возможно, что-то более… нейтральное? Чтобы не смущать графиню? Например…

«Леонард Виллар надеется, что аромат этих цветов наполнит вашу гостиную и принесет вам хорошее настроение»?»

Леонард уставился на него. Нейтральное… Безопасное. Ни к чему не обязывающее. Как комплимент погоде. В этом не было страсти, не было его отчаянной потребности, но… но в этом не было и повода для нового презрения. Это был шанс просто… напоминать о себе. Тонко. Ненавязчиво.

«Да… – выдохнул он, и в голосе его прорвалась слабая, почти истерическая нотка облегчения. – Да, Пьер! Спасибо. Именно так. Пиши.» Он схватился за спинку кресла, чувствуя, как дрожь в руках немного стихает. Хоть какое-то действие. Хоть слабая попытка.

Пьер с поклоном удалился исполнять поручение. Леонард остался один. Он подошел к окну, глядя на парк, где уже заказаны детские качели. Мечта о семье казалась сейчас такой далекой, такой призрачной…

В дверь постучали. Вошел Жак с папкой отчетов. Его лицо было озабоченным и деловым.

«Мсье, отчеты по доходным домам на набережной и смета на ремонт конюшен. Требуют вашего внимания и подписи.»

Леонард взял папку. Цифры, колонки, суммы – всё, что обычно занимало его ум, требующее анализа и решений. Он раскрыл первую страницу. Буквы плясали перед глазами. Он попытался сосредоточиться на цифрах арендной платы… но вместо цифр видел темные, бездонные глаза Елены. Слышал презрительный щелчок «Фып!». Чувствовал воображаемый холод ее присутствия.

Жак терпеливо ждал. Леонард перевернул страницу. Потом еще одну. Но смысл текста не доходил. В голове был только один навязчивый импульс, нарастающий, как прилив: Бежать.

Бежать из этого кабинета. Бежать из замка. Мчаться через весь Париж. К ней. Сейчас же. Стучать в её дверь. Увидеть её, пусть даже на мгновение! Объяснить… Объяснить что? Что он чувствует? Что она его судьба? Она выслушает его? Или…

Он резко отшвырнул папку с отчетами на стол. Бумаги рассыпались веером. Жак вздрогнул.

«Позже, Жак! – голос Леонарда сорвался, в нем звучало отчаяние и раздражение. – Позже! Не могу сейчас!»

Жак, смущенный и озадаченный, поспешно собрал бумаги.

«Конечно, мсье. Когда вам будет удобно…» – он быстро ретировался.

Леонард встал, подошел к камину, схватился за мраморную полку так, что пальцы побелели. Он хотел бежать. Каждая клетка его тела требовала действия, движения к ней. Но холодный, неумолимый рассудок рисовал картину: роскошный особняк де Вальтер. Высокомерный лакей у двери. Вежливый, ледяной отказ: «Графиня не принимает». Или, что хуже, – она сама появится на пороге, чтобы бросить ему в лицо еще одно унижение. И он снова увидит только её дверь. Закрытую. Непреодолимую.

Внезапно, сквозь гул собственной боли и ярости, в его сознании прозвучал ледяной, насмешливый внутренний голос:

«Ну что, Виллар? Карма подоспела? Вовремя. Как сладки должны быть тебе эти муки, после всех слез, что лились по твоей милости? После всех униженных взглядов, разбитых надежд девиц, которых ты покорял и бросал с легкостью сорванного цветка? Вот она, расплата. Терпи. Глотай этот ледяной праведный гнев Елены, как глотали слезы твои жертвы. И наслаждайся беспомощностью – ты ее заслужил.»

Он содрогнулся всем телом, как от удара. Голос был прав. Жестоко, неоспоримо прав. Сколько их было? Марго, с маленькими серьгами и непониманием в глазах... Лия, с карточкой и болью... Имена стирались, но ощущение своей прежней, легкой, циничной победы над чужими чувствами – всплыло с пугающей отчетливостью. Да. Это была карма. Возмездие, обрушившееся на него с ледяной силой Елениного презрения. И самое страшное – он чувствовал, что заслужил это. Каждую каплю этого отчаяния.

Он опустил голову на руки, опершись о камин. Глухой стон вырвался из его груди. Бежать было некуда. Действовать – нечем. Ждать – невыносимо. А тень тетушкиного гнева, предсказанного позора и теперь еще и гнет собственной вины висела над ним тяжелым, ядовитым покрывалом. Качели в саду казались теперь не символом надежды, а жестокой насмешкой над его несбыточными мечтами и прошлыми грехами. И где же было его гордое возрождение? Оно рассыпалось в прах перед лицом этой женщины и голоса собственной совести.

Утро не принесло облегчения. Леонард проснулся с тяжестью на душе, оставшейся после вчерашнего крушения надежд и голоса кармы. Солнечный свет, льющийся в окно, казался ему назойливым и фальшивым. Он спустился вниз, надеясь хоть на каплю отвлечения в делах, но судьба приготовила ему новую порцию горечи.

В холле его ждал Пьер. На лице старого камердинера было выражение вежливой скорби и… неловкости. В его руках Леонард узнал тот самый роскошный букет – огромный, все еще безупречный, но теперь казавшийся жалким символом его поражения. Рядом с ним лежал небольшой конверт из плотной, дорогой бумаги.

«Мсье, – Пьер слегка поклонился, протягивая конверт. – От графини де Вальтер. Вернули с посыльным… вместе с букетом.»

Леонард почувствовал, как сердце уходит в пятки. Он разорвал конверт дрожащими пальцами. Внутри лежала визитная карточка Елены де Вальтер. На обороте, четким, элегантным, но безжалостно холодным почерком было написано:

«Мсье Виллар,

В моей гостиной достаточно цветов, чтобы поддерживать настроение. Ваши же излишества в них не нуждаются.

Е. д.В.»

Кратко. Остро. Убийственно вежливо. Она не просто отвергла его жест – она высмеяла его, назвав «излишеством». Леонард сжал карточку так, что бумага смялась. Опечален? Это было ледяное дуновение полного краха. Его нейтральная, осторожная попытка была растоптана с еще большим презрением, чем открытое нападение Луи на балу. «Фып!» – снова прозвучало у него в ушах, теперь уже в письменной форме.

Он долго смотрел на букет. Белые лилии, казавшиеся вчера символом чистоты и царственности, теперь выглядели как погребальные цветы по его надеждам. Жалко. Бесполезно. Как и он сам в ее глазах.

«Пьер, – его голос прозвучал глухо, но без колебаний. – Разделите этот букет. И… подарите всем служанкам в доме. Пусть хоть кто-то порадуется этим «излишествам».»

«Очень хорошо, мсье,» – Пьер почтительно кивнул, унося свидетельство унижения прочь. Леонард остался один посреди холла, ощущая себя абсолютно потерянным. Замок, его убежище, вдруг стал тюрьмой. Стены давили. Он не мог здесь оставаться. Ему нужно было движение, дело, хоть какая-то иллюзия контроля.

«Запрягать карету!» – бросил он дежурному лакею. «Я еду к господину Арману.»

Дорога казалась бесконечной, пейзаж за окном – серым и унылым. Леонард машинально отмечал состояние полей, дорог, но мысли его были далеко. Он видел только холодные строчки на белой карточке.

Прибыв на место, он увидел Армана, уже вовсю работающего. Кузен, в простой практичной одежде, но с сияющими от энтузиазма глазами, что-то оживленно обсуждал с управляющим и несколькими арендаторами, показывая на чертежи и границы участков. Увидев карету Лео, Арман прервался и поспешил к нему. Радость на его лице сменилась мгновенной тревогой, как только он разглядел выражение лица Леонарда.

«Лео? Что случилось? Ты выглядишь…» – Арман не нашел слов.

Леонард вышел из кареты. Он не стал ничего скрывать. Горечь и отчаяние были слишком сильны.