В полумраке его кожа светилась, как полированное серебро, а глаза были тёмными безднами, в которых тонуло всё. Он смотрел на неё, и в его взгляде было не вожделение, а благоговение, смешанное с мучительной нежностью.

— Ты так прекрасна, — прошептал он, и его пальцы, ловкие и осторожные, скользнули по застёжкам её простого платья. — Вся. Со своим огнём, что может и согреть, и испепелить. Болью, что стала частью тебя.

Позволила ему освободить себя от тканей, слоёв физической и душевной защиты. И когда ладони, тёплые и твёрдые, коснулись обнажённой кожи, почувствовала не стыд, а освобождение, сброс тяжкого груза. Прикосновения были нежными, но уверенными, изучающими. Читал её тело, как древнюю карту сокровищ, находя каждый шрам, каждую напряжённую мышцу, успокаивая их одним лишь касанием.

А потом было только пламя. Пламя, что пожирало мысли, страх, боль, саму память. Пламя, рождённое в месте соединения их тел, высеченное из отчаяния и этой внезапной, неистовой нежности. Она впивалась ногтями в спину, чувствуя под пальцами упругие мускулы, и ощущала, как «сгусток» затихал, подавленный этой волной чистой, животной, всепоглощающей страсти.

Когда буря утихла, они лежали, сплетённые в темноте, как два сросшихся дерева, слушая, как бьются их сердца, наконец-то попавшие в один ритм. Лунный свет падал на её руку, лежавшую на груди Дмитрия. Пальцы, ещё недавно излучавшие разрушительную энергию, способную обращать плоть в пепел, были теперь просто тёплыми, живыми пальцами женщины.

Он обнял её крепче, прижав к себе, как будто боялся, что её унесёт утренним ветром.

— Что бы ни случилось, — прошептал он в её волосы, и в его голосе не было сомнений, лишь стальная уверенность, — мы пройдём через это. Вместе.

Лидия закрыла глаза. Впервые за долгое, мучительное время внутри не было ни ярости, ни отчаяния, а лишь хрупкое, выстраданное, драгоценное спокойствие. Они заключили сделку с дьяволом. Они шли на войну, где им предстояло стать теми, кого они ненавидят. Но в эту ночь она нашла то, за что стоило бороться. Не ради мести. Не ради власти. Ради этого. Ради возможности быть просто женщиной в объятиях своего мужчины. Ради этого тихого пристанища посреди всеобщего хаоса.

А за окном в ядовитом тумане, город-спрут затаил дыхание, ожидая их следующего шага. Но сейчас им было всё равно. У них была эта ночь. И этого было достаточно.

Первый луч рассвета, бледный и жидкий, как разбавленное молоко, пробился сквозь щель в тяжёлых портьерах. Он не нёс утешения — лишь холодную, беспощадную ясность наступившего дня от которого заныли не зажившие раны, и сжалось само сердце. Лидия лежала, прислушиваясь к ровному, глубокому дыханию Дмитрия; его рука по-прежнему покоилась на талии Лидии, тяжёлая и уверенная, вцепленная вдаже во сне. Ночью было легко забыться в тепле и страсти, в этом временном забвении, где не было ни кланов, ни «сгустков», ни мёртвых друзей. Сейчас в сером, безжалостном свете утра, реальность обрушилась на неё со всей неумолимой тяжестью принятого решения, вдавливая в матрас.

Осторожно, с усилием оторвав голову от подушки, приподнялась, стараясь не нарушить ритм его дыхания. Тело ныло, но не от ран — от непривычной близости, от сброшенных барьеров. А на душе стоял странный, неприятный смрад — смесь стыда, горького облегчения и щемящей, ноющей боли, как после тяжёлой болезни. Посмотрела на спящее лицо Дмитрия. Резкие, высеченные из гранита черты, обычно застывшие в маске холодного превосходства, сейчас смягчились, разгладились. Он выглядел почти беззащитным. Слишком человечным, чтобы быть той скалой, о которую им предстояло разбить волны заговоров.

«Сгусток» внутри неё спал, притихший, но его присутствие ощущалось физически, как глухое, давящее тепло в заживающей ране. Она помнила, как он отступил, сжался под натиском чистой, животной страсти. Это давало слабый, дрожащий росток надежды. Но также и пугало до тошноты — выходило, лишь на грани самоотречения в полном саморазрушении, она могла обрести подобие контроля над тем, что стало её сутью?

Накинула его сорочку, грубую холщовую ткань, пропитанную его запахом — холодным ветром, кожей и слабым, металлическим духом крови, — и босиком вышла в кабинет. Воздух здесь был промозглым, спёртым и неподвижным, будто не ночь, а годы провёл в затворе. Она подошла к окну и отодвинула занавес. Город просыпался, окутанный своим вечным, ядовитым маревом, в котором газовые рожки уже начинали блёкнуть. Где-то там, в лабиринте улиц и за высокими стенами, были Мать, Ворг. И труп Ричарда, который она, своими руками, оставила в сыром подземелье. Они с Дмитрием заключили сделку, скреплённую не чернилами и кровью, но плотью и общей, гнетущей тайной.

— Не рано ли? — его , хриплый от сна голос, прозвучал с порога. Стоял, опершись о косяк, в тёмных брюках и с расстёгнутой на груди рубашке. Ясный взгляд, без следов сна, и в глубине уже читалась привычная, отточенная сталь, готовая к бою.

— Не могу спать, — ответила она, не оборачиваясь, глядя на копошащиеся в тумане силуэты. — Решение принято. А уверенности нет. Будто я стою на краю пропасти и сделалав шаг, не зная, что внизу.

Дмитрий подошел и встал рядом, их плечи почти соприкасались, излучая молчаливое тепло.

— Правильных решений не существует. Есть необходимые. Мы сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить. Чтобы отомстить. Чтобы его смерть не стала просто ещё одной строчкой в чьих-то отчётах.

— А то, что произошло между нами… это тоже было необходимо? — Лидия, наконец, посмотрела на него, ища в глазах не расчёт, не политику, а простую человеческую правду.

Дмитрий нахмурился, но не от гнева, а от внутреннего усилия, будто подбирал единственно верные слова.

— Нет, — сказал он тихо, и его голос дрогнул. — Это было… неизбежно. Как гроза после долгой, удушливой жары. Я месяцы смотрел на тебя и видел проблему, угрозу, долг. А прошлой ночью… я увидел тебя. И надеюсь, ты тоже увидела меня. Не герцога. Не солдата. Меня.

Он коснулся её руки, и его пальцы, шершавые и тёплые, обожгли кожу, передавая невысказанную уверенность.

— Это не меняет нашего плана. Но это даёт нам другую причину для его осуществления. Мы боремся не только против чего-то. Мы боремся за что-то. Теперь — за это.

Их разговор прервал тихий, но настойчивый, как стук дятла, звук в дверь. Вошла Верея без приглашения, отворив её одним бесшумным движением. Взгляд, острый и всевидящий, скользнул по Лидии в мужской сорочке, по Дмитрию, стоящему рядом в полумраке, по общей, плотной атмосфере договорённости, витавшей в воздухе, которую невозможно было скрыть. На лице не было ни удивления, ни осуждения. Лишь усталая, каменная готовность к бою, в котором некогда было для личных драм.

— Прекрасное утро для начала великого предательства, не правда ли? — её голос был ровным, отполированным, но в, как заноза, слышалась горькая оскомина. — Посланник Матери уже здесь. Ждёт в зелёной гостиной. Похоже, наша покорность не терпит отлагательств.

— Что мы ему скажем? — спросила Лидия, чувствуя, как под ложечкой сжимается холодный, тяжёлый ком.

— Правду, — ответил Дмитрий, и его взгляд снова стал острым, безжалостным и непроницаемым, как забрало. — Точнее, ту её часть, которую они жаждут услышать. Мы принимаем предложение. Но на наших условиях. Верея, твой ход. Ты готова вернуться в сердце паутины?

Верея кивнула, один резкий, отрывистый кивок. Её пальцы непроизвольно сжались, будто ощупывая рукоять невидимого кинжала, готового вонзиться в спину той, что дала жизнь.

— Я сыграю свою роль блудной дочери, нашедшей дорогу домой. Но не обольщайтесь — она не поверит нам ни на грош. Она будет проверять. Сжимать тиски. Всегда. Помните об этом.

Спустя полчаса, облачённые в маски спокойствия, они стояли в зелёной гостиной перед тем же тщедушным слугой с перепончатыми пальцами. На этот раз с ним была девушка — худая, с пустыми, стеклянными глазами, в которых не отражался свет; живой гонец, сосуд для мгновенной связи.