Шурх нахмурился: нашла о чём говорить! Он видел, что Сныст тоже удивлён этой непривычной заботой.

– Эли… Хм, ладно, ничего я не забыл. Ты сама-то о деньгах обещанных помнишь, верно?

Шурх закатил глаза: «Сныст всегда о деньгах! Как можно о них говорить, когда от Мягких Ручек при каждом движении доносится сладкий запах притираний?!»

Впрочем, она сама оказалась не лучше Сныста:

– Ты меня знаешь, Сныст, я всё помню. И о деньгах я думаю… всегда. Наш договор в силе.

Сныст расплылся в улыбке:

– Я-то уж решил, что тебя развезло под конец! Но ты молодчина, голова у тебя крепкая! Повезло тебе, Рэйшен! Или не повезло, это как посмотреть. Ладно, Шурх, прощайся, и двинем домой. Будем с тобой привыкать к мягким постелям, дорогой одежде, слугам…

Сныст отошёл в сторонку и утащил с собой Рэйшена якобы поболтать. Оба при этом выглядели крайне недовольными друг другом. Дроу всё поглядывал на Мягкие Ручки, как будто боялся, что её украдут.

И вот они вдвоём в тёмном дворе, а Шурх молчал и не знал, что нужно сказать. Любые слова казались ему дурацкими. А если Мягкие Ручки рассердится, это вообще… Она внезапно погладила его по остриженной голове, где только-только начали отрастать волосы. Скоро они скроют шрамы. А шрамы на теле спрячутся под одеждой. Но больше никто не придёт их осматривать и тревожиться, ведь в мире Сныста и его друзей так не принято.

– Ты был такой израненный, избитый, слабый, – сказала Элина, – а я вижу, как ты вырос. Уже совсем взрослый. Выше меня. Или я раньше просто не замечала?

Шурх не удержался и схватил её за руку, хотя и боялся, что она вырвет ладонь, развернётся и уйдёт в дом. Не вырвала. Даже улыбнулась.

– Мягкие Ручки! Я хотел сказать… Прости меня! За то, как я себя вёл… Я просто не знаю, что надо было сделать… Я не буду так. Не сердись на меня!

Она улыбнулась! Не так, как купцам! По-настоящему!

– Хорошо. Не буду сердиться. Но и ты так не делай. Нельзя быть таким назойливым. Это ужасно.

Шурх слушал, кивал и улыбался как дурачок. Мягкие Ручки снова погладила его по голове. Свободной рукой.

Он набрался смелости и спросил о том, что тревожило и пугало его в последние дни:

– Мягкие Ручки, мы ведь теперь почти не будем видеться, да?

– Будем, отчего нет. У меня дела со Сныстом, много дел, которые потребуют моего присутствия. Так что иногда он будет приезжать сюда, а иногда я буду наносить ему визит. Думаю, он возьмёт тебя с собой, потому что захочет со временем передать тебе дела. Кстати, надо будет ему сказать, чтобы оформил усыновление через стряпчего.

Из всей этой ерунды Шурх понял только одно – они ещё увидятся, и не раз! От радости сердце забилось пойманной птицей в груди, и Шурх просто кивал, соглашаясь с каждым словом.

– А ты можешь обнять меня на прощанье? Рэйшен отошёл и не увидит…

Она засмеялась:

– Он всё видит! И вдобавок слышит! А ты мог бы отнестись к нему с большим уважением: ведь он тебя спас, вытащил из реки, куда тебя бросили умирать…

– Да знаю я, знаю! – Шурх досадливо отмахнулся от этих слов.

«Зачем говорить об этом именно сейчас? Он попросил просто его обнять! Это так сложно, что ли?»

И она наконец обняла его и даже слегка прижала к себе, так, что он ощутил тепло и мягкость её груди. Шурх, обомлев от счастья, обхватил её обеими руками, а она нежно гладила его по затылку. Это было не очень похоже на любовные объятия, но сейчас Шурх был рад и этому. Счастье стало полным, когда Мягкие Ручки ласково поцеловала его. Он угадал её движение заранее, потому что очень ждал и надеялся, и ловко подставил губы вместо щеки. И она не рассердилась!

Настроение подпортил голос Рэйшена сзади:

– Так, хватит! Я больше не намерен это терпеть! Шурх, проваливай домой, наконец!

Объятия разомкнулись, Мягкие Ручки отступила на шаг, но вид у неё был вовсе не виноватый. Шурх отвесил ей церемонный поклон, и она засмеялась. Рэйшен сердито сжал челюсти, и Шурх поклонился и ему.

Элина больше не сердится! Они ещё увидятся! Эта мысль освещала ему путь к новому дому, и Шурх почти до самого утра ворочался в своей собственной кровати, вспоминая прощальное объятие.

* * *

Рэйшен бережно поддерживал Элину, когда они поднимались к себе, на второй этаж. Она казалась такой нежной и хрупкой в этом платье! В мундире её все видели жёсткой и непреклонной, да Рэйшен и сам привык к этому. А это платье превратило Эли в кого-то… кого-то нового, непривычного. Рэйшен подумал о том, что ночью, скинув платье, Элина вновь станет сама собой – такой, какой она больше всего нравилась ему. Рэйшен мечтательно закатил глаза к потолку.

У дверей спальни неловко толклись Роза и Малена. Они бросали друг на друга подозрительные взгляды, и Рэйшен обозлился на них: «Эли сразу встревожится! Она и так устала, целый вечер выдерживала глупую болтовню и сальные взгляды, а тут ещё и этих «подружек» выслушивать!»

– Дара Элина, мы поможем тебе раздеться, – торопливо сказала Роза.

– Д-да, я думаю, Рэйшен вряд ли, – Малена запнулась, подбирая слова: – вряд ли справится со сложными завязками и застёжками… А платье хотелось бы поберечь.

– Брысь отсюда обе! – Рэйшен изо всех старался сдержаться и не толкнуть ни Розу, ни Малену.

Видно было, что они испугались, но не отступили. Рэйшен думал, что вытерпел даже выходку Шурха, но сейчас он не хочет ничьего присутствия и не хочет ждать. Он хочет только одного – остаться вдвоём с Эли, и плевать, что будет с платьем!

– Вы можете идти отдыхать, – мягко сказала Эли. – С застёжками я справлюсь. Роза, завтра с утра – только не слишком рано – зайдёшь забрать платье в чистку.

Рэйшен с радостью смотрел, как Роза и Малена расходятся в разные стороны. Наконец можно закрыть за собой дверь! Эли с какой-то усмешкой смотрела на него.

– Что? – не понял Рэйшен. – Что-то не так?

– Я их обманула. Мне не совладать с застёжками, ведь они все на спине!

Рэйшен готов был расправиться со всеми застёжками мира за один удар сердца, но Эли не позволила. Она заставила его медленно и осторожно разбирать всю эту сложную конструкцию, и под конец Рэйшен изнемогал от желания.

– Не спеши, – строго говорила Элина, и он с шипением прекращал дёргать края ткани.

Но чуть позже он понял, что это лишь игра, и она еле сдерживает нетерпение, чтобы упасть к нему в объятия. И тогда он простил проклятому платью все застёжки сразу.

Эли приказала не тревожить их слишком рано. Рэйшен хотел потребовать до полудня, но она не позволила. Однако утром, когда – Рэйшен знал! – её сон самый сладкий, в дверь стукнули. Настойчивого посетителя отогнать было некому – охрану на эту ночь отпустили. Рэйшен недовольно поморщился, осторожно отодвинулся от Элины, стараясь не разбудить, и, не утруждая себя одеванием, двинулся к двери.

Малена. Ну, кто ещё мог ломиться в спальню, когда просили не входить?!

– Рэйшен! – Малена шипела не хуже змеи. – Ты опять за своё! Бесстыжий!

– Чего тебе надо? – Рэйшен тоже так умел. – Сказано было – не будить! Чего припёрлась?!

– Позови дару Элину!

– Нет, – упёрся Рэйшен, – пусть спит.

– Рэйшен, пожалуйста, – голос Малены стал просительным. – Это важно. Там Мадог опять чудит…

– Погоди, как это – чудит?

Малена не успела объяснить. За спиной Рэйшена послышалась возня и недовольный стон:

– Вы издеваетесь надо мной? Вас на коленях умолять надо?

– Ну вот, ты её разбудила! – Рэйшен уже не понижал голоса. Ни к чему.

– Дара Элина! – крикнула Малена в щель двери, старательно не глядя на Рэйшена. – Помоги! Там Мадог… Опять! И он заперся!

Рэйшен собрался быстро, по-военному, несмотря на вчерашние излишества. Он, уже одетый, смотрел, как Эли путается в рукавах рубашки и неуверенно затягивает завязки. Зато потом она понеслась впереди него, успев бросить на ходу:

– Если что – выбьешь дверь!

У входа в лечебную комнату Рэйшен остановился и прислушался. Над ухом сопели две запыхавшиеся женщины, но это почти не мешало.