— Смотри, Катарина! Вон там, кажется, медуза! — воскликнул Оттавио, и в его голосе звучала непритворная живость.

— Похожа на летящий кринолин, — улыбнулась она в ответ.

Оттавио на секунду задумался, глядя на уплывающую в глубину студенистую тень.

— Знаешь, я никогда не видел моря, — признался он неожиданно просто, без привычной бравады. — Венеция — это каменная ловушка, лабиринт из каналов и сплетен. А это... — он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт, — это свобода. Кажется, отсюда можно доплыть до края света.

Катарина молча кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание. Они оба были беглецами, и этот бескрайний простор был для них символом надежды.

Я наблюдал за ними, прислонившись к мачте и стараясь не двигать раненым плечом. Вид их странной, зарождающейся дружбы действовал успокаивающе. Луи, открыв один глаз, мрачно проворчал в мою сторону:

— Предатели. Цветы жизни на проклятой солёной жиже. Я им сейчас устрою цветение... — Он попытался приподняться, но очередная качка заставила его снова бессильно обрушиться на палубу с тихим стоном.

Я усмехнулся и подошёл к нему, присев на корточки.

— Держись, друг. Осталось всего ничего.

— Лео, я умру. Похорони меня на суше. В крайнем случае, выбрось за борт, но так, чтобы меня обязательно съели. Я не хочу быть похороненным в этой... этой жидкой бесконечности.

Его комедийные страдания разряжали обстановку, но не могли заглушить главный вопрос, витавший в воздухе: что ждёт нас в Марселе?

Вечером того же дня, когда Луи на время пришёл в относительное человеческое состояние, мы собрались в тесной каюте.

— Итак, план, — начал я, разложив на столе грубую карту Франции. — Мы — политические преступники. Официального вызова я не дождался. Король, скорее всего, уже получил известие о моей «смерти» и, быть может, даже вздохнул с облегчением.

— Значит, нам нельзя появляться в Париже под нашими именами, — заключил Луи, с наслаждением глотая глоток вина, который, кажется, впервые за день оставался у него внутри. — Нас либо арестуют на подступах к городу, либо тихо прирежут в первом же тёмном переулке. Слуги Лоррена вездесущи.

— Первое убежище — не Париж, — сказал я, тыча пальцем в карту. — Здесь. Имение Елены, моей жены. Оно в Нормандии, в стороне от главных дорог. Тетушка уже должна была получить послание и понять, что к чему. Там мы сможем перевести дух, сменить одежды и... разработать дальнейший шаг.

— А как добиться аудиенции с королём? — спросил Оттавио, с непривычным рвением вглядываясь в карту. — Если вы нежелательная персона...

— Есть только один человек, который может провести кого угодно куда угодно, минуя все официальные каналы, — Луи хитро улыбнулся и посмотрел на меня.

Я кивнул.

— Мадам де Монтеспан. Она обожает скандалы, интриги и всё, что может потешить её тщеславие и подчеркнуть её влияние. Известие о том, что я жив и вёз с собой сенсационные доказательства против кардинала де Лоррена, будет для неё лучшим развлечением после бала. Она получит мне аудиенцию. Я в этом уверен.

— Рискованно, — поморщился Луи. — Фаворитка переменчива. Если король намекнёт, что моё воскрешение его не радует, она первая же велит повесить нас на воротах Версаля.

— Другого пути нет. Мы должны играть ва-банк, — я откинулся на спинку скрипящего кресла. — Мы прибудем в Марсель под видом купцов. Оттуда — разными дорогами, малыми группами, в Нормандию. Встреча в имении Елены.

— А как мы узнаем, что имение не под наблюдением? — спросил Оттавио, и в его голосе впервые прозвучала не праздная любознательность, а неподдельная озабоченность. Он учился мыслить категориями заговора.

— Тетя Элиза, — односложно ответил я. — У нее есть свои люди в порту. Они должны встретить нас и доложить обстановку. Если будет малейший признак опасности, мы изменим маршрут. У меня есть ещё два контактных дома в Провансе.

Луи мрачно хмыкнул: «Отлично. Значит, нас либо убьют в Марселе, либо по дороге в Нормандию. Замечательный выбор». Но он уже изучал карту, прокладывая в уме самый быстрый и незаметный путь на север.

В каюте воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом корабля и плеском волн за бортом. План был шатким, как наша качающаяся палуба, но другого не было.

Позже, когда все разошлись, я остался один на палубе. Ночь была ясной, небо — усыпанным бесчисленными бриллиантами. Я смотрел на север, туда, где осталась моя Франция. И моя Елена.

Сердце сжалось от внезапной, острой тоски. Её образ встал перед глазами так ясно, будто она стояла здесь, рядом: тихая улыбка, тёплый взгляд, спокойствие, которое она умела дарить одним своим присутствием. Я скучал по ней каждую минуту всех этих долгих месяцев.

Всё, что я делал, всё, через что прошёл — ради того, чтобы вернуться к ней. Чтобы наш дом был нашей крепостью. Теперь же я вёз с собой не только надежду на победу, но и смертельную опасность.

«Держись, моя любовь, — мысленно шептал я в ночь, обращаясь к ветру, который, как мне хотелось верить, долетит до неё. — Я почти дома».

Я не знал, что ждало её в Париже. Здорова ли она сейчас? Что ей рассказывали о моей «смерти»? Мысль о её слезах была для меня мучительнее венецианских кинжалов.

Я стоял так долго, пока холод не начал проникать под плащ. Впереди была буря при дворе, но сейчас, под этим бесстрастным звёздным небом, я позволял себе быть просто мужем, который очень сильно скучает по своей жене и надеется, что с ней всё хорошо. Это была тихая, личная молитва, единственная точка опоры в надвигающемся хаосе.

Завтра мы будем в Марселе. А там — начнётся война.

Марсель встретил нас оглушительной какофонией порта. После морской тишины гам докеров, крики торговцев, пронзительные вопли чаек и запах рыбы, чеснока и смолы обрушились на нас, как физическая стена. Но для меня это был не шум возвращения на родину, а гулкий гонг, возвещавший начало нового, ещё более опасного раунда игры.

Луи, едва ступив на шаткие мостки причала, поцеловал шершавый камень с почти религиозным благоговением.

— Земля! — выдохнул он, и краска жизни уже заливала его побледневшее за время качки лицо. — Прекрасная, твёрдая, неподвижная земля! Клянусь, я никогда больше с нее не сойду!

Его искренняя, почти детская радость была единственным светлым пятном в моём мрачном настроении. Я не разделял его восторга. Эта земля была для меня полна старых ран и новых ловушек. Мы были не триумфаторами, а беглецами, ступившими на вражескую территорию под покровом слухов о моей смерти.

Нас быстро нашли. К нам протиснулся невысокий, коренастый человек в потертом, но опрятном камзоле, делая вид, что проверяет канат.

— Погода в Нормандии нынче ветреная, — бросил он бесстрастно, не глядя на нас.

— Мы предпочитаем избегать сквозняков, — откликнулся я на условный знак, который нам передал Марко.

Человек кивнул почти незаметно.

— Повозки ждут на северной окраине, у таверны «Три рыбы». Дорога чиста.

Он растворился в толпе так же внезапно, как и появился. Люди тети Элизы сработали чётко. Это вселяло слабую, но надежду.

Путь в Нормандию занял несколько дней. Дорога казалась бесконечной. Каждый скрип колёс, каждый шаг лошади приближал меня не к дому, а к горькому напоминанию о моём положении. Я возвращался не в Шато де Виллар, где мы с Еленой провели те два коротких, украденных у судьбы дня после свадьбы. Не в место, где осталась её тень. Я ехал в имение де Вольтер — часть её наследства, поместье, в котором она никогда не жила, которое видел лишь пару раз в жизни. Это был не дом, а безопасная ячейка в огромном улье, который плела моя тетушка.

И вот, наконец, знакомый по описанию поворот. Высокая ограда из темного камня, не столько замок, сколько солидное, хорошо защищённое поместье. Чужое место. Я смотрел на него без радости. Это была не крепость, а укрытие. Потайная клетка для человека, которого официально не существовало.