«И лучше места не найти, чтоб скрыть все то, что ценишь».
Теор увел Вайрика из Целиндела. Вернулся без него. И разбогател. Золотые кубки. Семейное наследие? Может быть. Или сокровища Нитоса. Куда более логичный вариант. От кого-то узнал про тайную комнату. Как и наместник Авендилла в свое время, подумал, что в комнате спрятаны родовые сокровища опального книжника. Отправился сюда с Вайриком. Хотел вынести как можно больше, но сумел вытащить только кубки. Поругался с Вайриком – не захотел с ним делиться. Убил его. Почувствовал себя обманутым. Понял, что в Авендилле опасно, и отказался от мысли вернуться сюда в одиночестве. Нанял людей Горсинга, чтобы они охраняли его. Считал, что сокровищ хватит на всех. В последний момент испугался, что Горсинг поступит с ним так же, как сам Теор поступил с Вайриком. Убьет и все заберет себе. Может быть… После таких приключений стоило затаиться, выждать год или два, но Теор не утерпел – отправился в Багульдин, надеясь нанять очередных проводников. Попытать счастье в третий раз. Теперь привести с собой не отряд, а двух или трех человек. Потом поделиться с ними награбленным или как-нибудь от них избавиться.
Я с отвращением поглядывал на Теора, который шел чуть впереди. Отказывался верить ему. Не было никакого брата. Не было счастливого Вайрика, уехавшего в Лощины Эридиуса и открывшего там свою птичью лавку. Как не было и медальона с портретом бабушки.
Я собрал достаточно фактов. Из них складывалась понятная картина. И только один факт не давал мне покоя.
Третий каменщик вынес младенца.
Настоящего, живого младенца в льняных пеленках. Зачем Нитосу понадобился ребенок? Разве что для каких-то опытов с вещами из Лаэрнора. Наместник разрешил выносить из комнаты что-то одно, и каменщик, сжалившись над малышкой, вынес ее вместо драгоценностей. Да, возможно, все так и было…
Мы шли не так уж быстро, но я вспотел. Сказывалась усталость. Расшнуровал цаниобу, распахнул ее на груди. Легче не стало. Жар только усиливался, и это было довольно странно. Теплые капли пота бежали по лицу.
Обратил внимание, что Теор тоже весь взмок. И не только Теор. Громбакх теперь то и дело рукавами тер лоб, ворчал. Эрза, Нордис, Миа – теперь все шли с приоткрытым ртом, будто в полном снаряжении зашли в парную. Вспотел даже Тенуин, что казалось почти невозможным. Одна только Шанни не высказывала беспокойства. Ее кожа оставалась сухой и бледной.
– Что это? – Феонил с удивлением смотрел на мокрую руку, которой он только что провел себе по шее.
Пришлось остановиться. Идти было трудно. По коже распространился зуд немытого тела. Пот заливал веки. Закрыв глаза, я бы с уверенностью сказал, что все вокруг заволокли клубы раскаленного пара, но воздух оставался на удивление прозрачным.
– Что происходит? – не успокаивался Феонил. С его носа падали мутные капли пота.
Из-за духоты я никак не мог надышаться.
Мы теперь все хватали воздух ртом. Феонил и Теор присели на ребровик.
Я подумал, что нас настигла одна из странностей Авендилла. Заметил движение поблизости. Будто промелькнула вспышка на полированной стали. Обернулся. Вспышка повторилась, но теперь с другой стороны. Обернулся во второй раз и понял, что блики появляются от любого движения. Стоит поднять ногу или дернуть головой, как рядом проносится крохотный белый огонек, будто воздух искрит. Я начал водить перед собой руками. Феонил и Теор занялись тем же. Перед нами все чаще и настойчивее вспыхивали крохотные огоньки, и никак не удавалось понять, откуда они берутся.
– Не надо, – твердо сказал Тенуин.
Громбакх уже в раздражении стягивал с себя куртку цаниобы, когда над городом пронесся тяжелый вой – слишком низкий, утробный и потому едва различимый, будто гром, упрятанный в глубину озера. Басовое эхо рассыпалось мягкими отголосками, отчего вспышек в воздухе стало еще больше, и в следующее мгновение все резко стихло. Духота и жар пропали. Легкий ветерок скользнул по влажному лицу – приятное дуновение прохлады. Я улыбнулся, а потом сообразил, что именно произошло. Тенуин тоже догадался. Приблизившись ко мне, тихо спросил:
– На двух наемников меньше?
– Да, – кивнул я, вспомнив, как Пожиратель забрал Аюна и одного из людей Гийюда, представил, как сейчас, в эти самые секунды, Горсинг ощупывает локоть в опасении, что сломал руку.
– Идем, – позвал следопыт.
Нужно было искать убежище. Я и не рассчитывал выспаться этой ночью, но надеялся хоть отчасти отдохнуть перед комнатой Нитоса. Никак не мог забыть слова Горсинга: «Из ратуши никто не возвращается. Ничего, кроме смерти там не найти». Горсинг говорил, что скорее утопит своих людей, чем пустит их в ратушу. Вот только это были не слова, а мысли. Думать о том, как мне удалось в них проникнуть, не хотелось. Я слишком устал.
Глава 4
Северный предел
Времени нет, есть движение. И попытка уравнять движение разных тел единым мерилом – худший из обманов, навязанных нам Великим торговым Кольцом.
Откройте «Первый торговый свод», потребность в котором до сих пор не оспорена ни в одном из государств, некогда состоявших в Кольце, и вы прочтете, что минута есть промежуток времени, потребный для переливания чистой пресной воды из верхней чаши алентийского кувшина в нижнюю. Слепок такого кувшина, равно как прочие алентийские мерные слепки, бережно хранится и копируется вот уж многие века. И, глядя на равенство времени в самых отдаленных уголках бывшего Кольца, многие забывают, что эта мнимая минута для одного растянется долгим испытанием, для другого промелькнет незамеченной.
Мнимую минуту умирает человек и гибнет царство. Мнимую минуту падает перо от пролетевшей птицы и тянется дрема уставшего пса. Многие забывают, что наше существование измеряется не временем, а движением; и если время нас уравнивает, то движение дает свободу – ты сам выбираешь, возвыситься тебе в великих познаниях или остаться в пыли неведения.
Всякий обман – это сон. А благополучие и взаимопонимание, навязанные нам Великим торговым Кольцом, погрузили в сон десятки больших и сотни малых государств, отняв свободу познавать Эхо Акмеона, взамен оставив сытные обеды и праздничные одежды.
«Записи свободных речей и споров в Светлом саду престольного города Вер-Гориндора». Неизвестный спорщик
Ночевать мы остановились в двух кварталах от Торговой площади. Нарочно выбрали двухэтажный дом с покатой крышей, чтобы Феонилу было сложнее подать сигнал. Рассудив, что ему потребуется огонь, отказались разводить даже скромный костер, кроме того, изменили порядок и расположение дозора – Тенуин запретил отряду разделяться, сказал, что в каждую минуту мы все должны видеть друг друга:
– Так что спим у стены, а сторожим возле окон.
Эрза поддержала следопыта. Феонил пытался спорить, но тщетно. Предложил, как и прежде, отправлять дозорных на самую высокую точку, откуда открывается вид на все подходы к нашему временному лагерю, но Эрза согласилась с Тенуином, когда тот сказал, что сейчас в этом нет необходимости:
– Если кто-то придет за нами ночью, мы успеем скрыться. По этому коридору выйдем в соседнее крыло. Оттуда через пролом спустимся на торцевую оттяжку. Дальше – лестница. Я проверил, все ступени целы. Две минуты, и мы на другой улице. Если кто-то будет отдельно стоять в дозоре, уйти со всеми не успеет, и потом неизвестно, как и где мы будет собираться.
– Утром, возле ратуши, – гнул свое Феонил.
– Не лучшая идея. Если красные пойдут по нашему следу, завтра не будет никакой ратуши.
В конце концов Тенуин настоял на своем. Кроме того, перераспределил дозорные двойки, поставив меня и Феонила в последнюю очередь, перед рассветом. Мы сделали все, чтобы юный следопыт не смог подать обещанный сигнал.
Шанни вновь хотела остаться снаружи. Прошлой ночью ее странность казалась почти допустимой, но сейчас оставлять девушку на открытом месте было слишком опасно. Охотник и гирвиндионец подхватили ее под плечи и буквально внесли на второй этаж. Шанни не сопротивлялась. Когда же ее поставили на пол, сразу отправились назад, к лестнице.
